Мелодии Девонского рифа

Но при этом нельзя было сказать, что здесь совсем не было жизни. Рядом с гниющим металлоломом стояли и вполне себе приличные новые внедорожники, среди трейлеров и контейнеров попадались целые обжитые дома, что-то строилось, что-то где-то копали экскаваторы, а мимо, в любой момент, мог проехать трактор или бульдозер. В общем "аутбэк", так как он есть, во всей своей неприглядности и колорите.

Обогнув по кругу эту полусвалку-полудеревню, Леона побежала обратно. На рассвете ещё чувствовалась некоторая прохлада, но часам к девяти уже начиналась жара.

Добравшись до их стоянки, она переоделась обратно в рубашку и джинсы и пошла в ближайший мотель, чтобы воспользоваться душем и туалетом.

Когда Леона вернулась обратно, остальные всё ещё спали. Судя по всему, они не собирались вставать раньше десяти или даже одиннадцати, и у неё было достаточно времени, чтобы чем-нибудь заняться.

Первым делом она вновь позвонила Лизе и сообщила, что уже сегодня они будут на месте. Та обрадовалась и сказала, что с нетерпением будет их ждать.

В оставшееся время она решила ещё раз пролистать свой любимый "Бюллетень 145", для чего достала и включила планшет. С этим документом она не расставалась со времён своей первой поездки на Девонский риф и знала его почти наизусть, но всё же время от времени перечитывала его, чтобы освежить в памяти ранее усвоенный материал или же просто настроиться на предстоящую полевую работу.

"Бюллетень 145", написанный Плейфордом, Хокингом и Кокбейном, был издан Геологической службой Западной Австралии (GSWA) и представлял собой обобщающий итог более чем полувековой беспрерывной и кропотливой работы по изучению Девонских рифовых комплексов бассейна Каннинг, известных также как "Большой барьерный риф девонского периода".

Систематические исследования этих мест начались во второй половине 50-х годов прошлого века с поисков месторождений нефти. В 1956 году Западно-австралийская топливная компания провела подробное картографирование и исследование комплекса Оскар-Рейндж, а затем, два года спустя, исследование ущелья Винддажна, бывших составными частями Девонского рифа. Первое полномасштабное картографирование и исследование этих мест было проведено GSWA в начале 60-х годов, результатом чего стал "Бюллетень 118", опубликованный в 1966 году. Полевые работы для итогового "Бюллетеня" проводились с 1968 по 1972 годы и несколько лет с 1992 года. Многие доктора и студенты из австралийских и зарубежных университетов работали вместе с Плейфордом над этим проектом.

Для всех, кто так или иначе был связан с Девонским рифом, Филипп Плейфорд был личностью легендарной.

Свою деятельность он начинал в 50-х годах прошлого века в качестве геолога-нефтеразведчика, работавшего на West Australian Petroleum Pty Ltd. Изначально эти места интересовали его исключительно с точки зрения нефтедобычи. Документация по Девонскому рифу, проведённая Плейфордом, стимулировала геологоразведку, которая в итоге привела к открытию небольшого нефтяного месторождения в Блине. Но, в целом, риф не оправдал надежд топливной компании. Кроме Блины им так и не удалось здесь толком ничего найти. Компания перенаправила Плейфорда на остров Барроу и в геологический бассейн Перта, оказавшиеся куда более перспективными в плане поисков нефти. Девонский риф оказался более плодородным на залежи свинца и цинка. В его породах было обнаружено несколько свинцово-цинковых месторождений, включая Пиллара, Гунлева и Каджебут.

Но, всё же, потерпев неудачу в поисках нефти, Плейфорд продолжил изучение Девонского рифа. Регулярные обследования геологом девонских рифовых комплексов продолжались даже во время его работы на руководящих должностях в горном департаменте. Известность австралийского Девонского рифа росла не только в самой Австралии, но и по всему миру, притягивая к себе докторов наук, аспирантов и студентов самых разных специальностей из множества университетов. "Бюллетень 145" стал итогом работы всех этих людей и содержал в себе кладезь информации для всех, кто так или иначе интересовался Девонским рифом.

Впрочем, Филипп Плейфорд был не первым, кто обратил своё внимание на эти места. Ещё в 1940 году палеонтолог Курт Тайхерт обнаружил здесь первую ископаемую рыбу. С тех пор Девонский риф начинает притягивать к себе искателей древних окаменелостей со всего мира. Особый интерес у всех вызывали слои Гого, названные так благодаря близлежащей животноводческой ферме, и представлявшие собой глубокие, гипоксические отложения морского дна у подножия большого древнего тропического рифа. Эти известковые конкреции образовались вокруг мелководных рифовых участков, погрузившихся в глубокие бескислородные придонные бассейны, благодаря чему в них особенно хорошо сохранились останки древней ихтиофауны, обитавшей здесь в позднем Девонском периоде примерно 380000000 лет назад.

Со временем слои Гого дали своё название всему лагерштатту, из-за чего Девонский риф в мировой палеонтологии стал более известен как "Формация Гого".

Окаменелости, найденные в слоях Гого, демонстрировали абсолютно уникальную трёхмерную сохранность мягких тканей, даже таких хрупких как нервы и эмбрионы с пуповинами. Описано более пятидесяти видов древних ископаемых рыб, найденных в этих местах. Большинство из них относились к таким вымершим классам как плакодермы, акантодии, а также почти исчезнувшим лопастепёрым, ныне известным лишь по роду латимериевых и чуть лучше сохранившемуся семейству рогозубовых. Знаменитая австралийская баррамунда была одной из них. Также можно было найти и вполне здравствующих доселе лучепёрых рыб, представленных здесь уже вымершими ранними родами, такими как гогосардина, мимипиксис и мойтомазия, а также акулоподобную гогоселахус, весьма интересную в плане эволюции внутреннего хряща. Неспроста Девонский период зачастую называли "Эпохой рыб", а Девонский риф в Кимберли настоящим заповедником этой эпохи.

Где-то в половину десятого стало пробуждаться сонное царство. После лёгкого завтрака из кофе и остатков недоеденного фаст-фуда они отправились дальше.

Из Холлс-Крик их путь пролегал также на запад по большой асфальтированной трассе, на которой вновь стали встречаться джипы с трейлерами и длинные автопоезда с тремя или четырьмя прицепами. За окном простиралась всё та же бескрайняя испепелённая зноем саванна с выгоревшей травой и редколесьем из низкорослых кустарниковых эвкалиптов. По обочинам дороги ещё чаще, чем прежде, можно было заметить буровато-оранжевые пирамидки термитников.

Спустя час пути, по обеим сторонам трассы стали вырастать высокие осыпающиеся холмы того же буровато-оранжевого цвета, у подножий покрытые сухой пожелтевшей травой и зеленоватыми подушками спинфекса. Это значило, что Девонский риф был уже совсем близко.

Вскоре они достигли поворота, от которого покрытая тёмно-красной пылью неасфальтированная дорога уходила вправо от основной трассы и вела в Бьюгл Гэп- обширный каньон, проходящий через известняковые рифовые формации.

Девонские рифовые комплексы бассейна Каннинг образовывали гигантский пояс известняковых хребтов, простиравшийся примерно на три с половиной сотни километров вдоль северной окраины бассейна. Они были известны, как "Большой барьерный риф девонского периода" или просто "Девонский риф", и представляли собой один из лучших в мире примеров сохранившейся системы древних ископаемых барьерных рифов.

Риф начал формироваться в живетский век девонского периода на побережье северо-западной окраины Восточной Гондваны и просуществовал около тридцати миллионов лет до начала каменноугольного периода. Известковый каркас рифа строился, в основном, цианобактериями, водорослями и строматопороидеями, а также, в меньшей степени, кораллами. Рифовая экосистема также была чрезвычайно богата различного вида моллюсками, аммонитами, рыбами, конодонтами и ракообразными. Предположительно, в период своего наивысшего расцвета, пришедшегося на франкское время, риф представлял собой колоссальную, невообразимых размеров конструкцию, сплошной изогнутой линией простиравшуюся вдоль тогдашнего побережья. Скорее всего он даже превосходил размерами современный Большой Барьерный риф у берегов Квинсленда, образовавшийся в раннем голоцене около восьми тысяч лет назад. Ныне от прежнего комплекса сохранились лишь два относительно небольших фрагмента: основной, на шельфе Ленард, и гораздо меньший, у побережья залива Жозеф-Бонапарт. Первый привлекал к себе наибольшее внимание как учёных, так и туристов, в то время как второй был затерян и почти неизвестен.

Основной сохранившийся фрагмент рифа располагался вдоль позднепалеозойской системы разрывов, рассекающих и окаймляющих узкий шельф Ленард, отделённый от бассейна Каннинг прогибом Фицрой. В те времена здесь проходило мелководное неясно выраженное побережье с рифовыми островами, фаро, лагунами и чрезвычайно обширной приливно-отливной зоной. Обнажённая часть шельфа Ленард, на которой стояли известняковые рифовые хребты, начиналась от полуострова между заливом Кинг и заливом Коллпер и простиралась в юго-восточном направлении примерно на четыреста километров вглубь континента. Составляющие каркас рифа девонские известняки достигали мощности в пятьсот метров и содержали в себе классические предрифовые, рифовые, межрифовые и зарифовые фации.

Шельф Ленард располагался строго перпендикулярно нынешней береговой линии, поэтому предполагалось, что в палеозое на месте прогиба Фицрой находился длинный и узкий залив, либо же девонская береговая линия в корне отличалась от современной.

Географически сохранившиеся рифовые хребты делились на три сектора, связанных с проживавшими на их территории племенами аборигенов.

Самый обширный, юго-восточный сектор, включавший в себя диапазоны Эмануэль, Спарки, Пиллара, Хорстой и Баррамунди, относили к племени Гунианди; центральный, отделённый от него ущельем Гейки, и представленный, в основном, диапазоном Оскар, к племени Бунаба; и, наконец, северо-западный сектор, отделённый от центрального ущельем Виндджана, к племени Унггуми.

После поворота, преодолев по красной пыльной дороге небольшой перевал, идущий через известняки формации Вёрджин-Хиллс, они въехали в Бьюгл-Гэп. Вокруг простиралась всё та же неизменная эвкалиптовая саванна, и лишь вдалеке, по правую и левую стороны, можно было разглядеть чёрные зубчатые полоски рифовых известняковых хребтов.

Через пару минут они добрались до Мимби-комьюнити- крохотного поселения в пару домов, живущего за счёт туризма в здешних местах. После чего свернули на запад, к диапазону Эмануэль.

Сначала это была серая размытая полоса, скрывающаяся за вездесущими косолапыми кронами эвкалиптов, но очень быстро, по мере своего приближения, она стала вырастать в нечто гораздо большее. Через минуту-другую она превратилась в гигантскую циклопическую стену, сложенную самой природой из огромных необтёсанных блоков, на всём протяжении изрезанных трещинами и щелями, как бы отделяющими один слой от другого. Ближе к подножию её окаймляли осыпающиеся тёмно-бурые склоны, покрытые травой и подушками спинфекса, далее разбитыми рассыпающимися уступами шёл основной хребет, меняя тёмно-бурый окрас на серый или угольно-чёрный и, наконец, на высоте ста или даже ста пятидесяти метров всю эту громадину венчали заострённые смолянисто-чёрные зубья, словно устрашающие собой любого, кто осмелился бы к ней подойти. Не представляя из себя ничего цельного и единого, весь этот массив то и дело распадался на отдельные бесформенные фрагменты, в щелях между которыми начинала расти зелень, ещё больше кроша и разбивая его на куски. То тут, то там единый хребет разламывался на одинокие скалы, а те под воздействием постоянного выветривания и эрозии дальше дробились на камни и валуны, пока в итоге окончательно не рассыпались в мелкую крошку.

Само зрелище этой природной громадины одновременно завораживало и пугало. Более всего она походила на неприступную горную цепь, за которой скрывался страшный и таинственный Мордор, населённый безобразными орками. У каждого, кто хоть немного был знаком с "Властелином колец", эти места вызывали однозначную ассоциацию. И только знойное тропическое солнце, заливающее округу своим ослепительным блеском, препятствовало этому сравнению.

Миллионы лет эта могучая цитадель сдерживала яростные атаки ветра и времени. Сдавалась, отступала и разрушалась. Но всё также продолжала стоять, как бы храня в себе некую великую древнюю мудрость, передаваемую предками грядущим поколениям.

Прямо у подножия рифового хребта находился довольно крупный кемпинговый городок, устроенный для палеонтологов, бывших завсегдатаями этих мест, и случайных туристов, решивших ознакомиться с местной экзотикой. Кроме большого количества мест для парковки, здесь также были столы со скамейками, накрытые крышами и навесами, где можно было с комфортом устроиться на обед, и даже несколько платных гостевых домиков. Рядом проходила длинная взлётно-посадочная полоса, на которой вполне мог приземлиться маленький одномоторный самолёт вроде "Сессна-208". Это место было основным пунктом, где собирались все, кто приезжал работать в юго-восточную часть Девонского рифа. О том, что сейчас в этих местах работала большая экспедиция, свидетельствовало множество припаркованных легковых машин и два огромных туристических автобуса, на которых, скорее всего, привезли студентов.

Припарковавшись на двух соседних свободных местах, они стали налаживать полевой быт, попутно переодеваясь в серую одежду для полевых работ. Леона была наиболее сведущей во всём, что касалось обустройства жизни в этих местах, и сразу же взяла на себя руководство процессом. Впрочем, и остальные, уже имея определённый опыт своего пребывания здесь, также знали, что и как следует делать. Полтора года назад у них возникало гораздо больше трудностей.

Зимой, в августе, на рифе было относительно не жарко, однако без лишней надобности не следовало выходить на солнце. Из-за непосредственной близости Большой Песчаной пустыни, самого горячего региона на континенте, здесь даже зимой часто стоял зной с порывами душного и пыльного суховея, от которого также приходилось защищаться. Находясь в этих местах, необходимо было постоянно следить за тем, чтобы не схлопотать тепловой удар и постоянно носить с собой воду.

Одежда для полевых работ на Девонском рифе должна была быть лёгкой, светлой и скрывать под собой почти всю поверхность тела, иначе можно было легко получить ожоги и, как следствие, рак кожи, бывший настоящим бичом белого населения Австралии. А на лице, кроме очков и панамки, обязателен был платок-арафатка, чтобы не надышаться сухой мелкой пылью, постоянно поднимаемой порывами суховея.

Переодевшись в полевую одежду, Леона первым делом вновь созвонилась с Лизой, чтобы узнать местоположение доктора Ханингена, руководившего экспедицией, чтобы он велел записать их в число сотрудников. Проводить раскопки самостоятельно было запрещено и каждый, кто хотел что-либо делать на рифе, должен был быть официально оформлен как член экспедиции. Лиза ответила, что доктор сейчас в основном лагере, расположенном в Долине Пэддис у формации Гого, хотя рано утром куда-то и уезжал. Лучшего ответа Леона и ожидать не могла. Она была хорошо с ним знакома, поскольку Джейкоб Ханинген читал у них теорию эволюции и руководил раскопками на Девонском рифе ещё с тех пор, как она впервые здесь оказалась.

До Долины Пэддис от автостоянки, где они находились, было около семи километров, а время как раз подходило к полудню. Поэтому решено было отправиться туда на машинах, после чего вернуться обратно.

Покинув кемпинг, они направились обратно к Мимби-комьюнити, откуда взяли на север до поворота налево, ведущего к Ross-Hill и Glenister-Knolls, отходящих от хвостовой части массивного хребта Лэйдлоу. Дальше дорога тянулась вдоль кромки нависающего над ней Laidlow-Range, проходя мимо Lloyd-Hill- круглого ископаемого атолла-фаро, бывшего самой узнаваемой достопримечательностью этих мест. Дальше какое-то время пришлось ехать по пустоши, покрытой спинфексом и пересечённой выходами слоёв Гого, уже изрядно перекопанных палеонтологами.

Долина Пэддис занимала межрифовую впадину, открывающуюся на юг, диаметром до трёх километров, между хребтом Лэйдлоу на востоке и хребтом Эмануэль на западе. Её основу составляли различные бассейновые фации формации Гого, состоящие из светло-серого калькаренита, в изобилии содержащего плеченогих моллюсков отряда Atripida и строматопороидей Actinostroma. Именно здесь была наибольшая концентрация крупных конкреций, содержащих ископаемую ихтиофауну. Типовой разрез формации Гого представлял собой толщу около четырёхсоттридцати метров богатых органикой мелкозернистых сланцев-алевролитов серого или черного цвета с линзами известняка. Возраст формации принято было варьировать от среднеживетского до раннего франкского времени. Ядро здешних конкреций целиком состояло из органического вещества, хотя не во всех из них обнаруживались окаменелости живых организмов. Особенно широко была известна скважина Лонгс, содержавшая в себе обильную ископаемую фауну от одноклеточных радиолярий до целиком сохранившихся рыб.

Именно сюда со всего мира съезжались самые крупные и именитые учёные, чтобы лично поучаствовать в здешних раскопках и увезти на родину какой-нибудь уникальный ископаемый экземпляр, добыть который нельзя было больше нигде в мире. Наиболее сохранившиеся полные образцы становились экспонатами крупнейших мировых музеев и даже могли выставляться на специальных закрытых аукционах по цене в сотни тысяч или даже в несколько миллионов долларов. Находок было настолько много, что некоторые разрозненные фрагменты, уже не представлявшие особого значения для науки, разрешали забирать с собой студентам, постоянно приезжавшим сюда на практику. Каждый год на протяжении всего сухого сезона здесь стоял лагерь, в котором работали студенты, аспиранты и доктора наук, постоянно что-то раскапывая, перебирая горную породу и очищая найденные окаменелости, при этом неустанно споря друг с другом и рассуждая о безумно далёком прошлом, когда жизнь только начинала осваивать сушу.

Добравшись до нужного места, они остановились у широкой выемки в хребте Лэйдлоу, где также находилась автостоянка и большой палаточный городок, в котором жили участники экспедиции. Леона первой вышла из машины и вновь хотела звонить Лизе, чтобы та себя обнаружила. Но едва она достала из кармана смартфон, как сразу же увидела серенькую худышку, машущую ей рукой. Засунув обратно девайс, Леона поспешила к бывшей одногрупнице. Спустя минуту дружеских объятий и поцелуев та повела её к месту, где в тот момент был доктор Ханинген.

Работы на рифе начинались рано утром, почти на рассвете, когда в здешних местах было более или менее прохладно, и продолжались часов до одиннадцати, пока не начиналась полуденная жара. Затем следовал обед и нечто вроде сиесты, когда каждый мог отдыхать или заниматься чем-то своим. И так часов до четырёх, пока не спадёт жара. После чего следовала ещё пара часов работы до наступления темноты.

Ко времени приезда Леоны, как раз началась сиеста, и можно было не опасаться потревожить доктора во время работы или обеда.

Пройдя через основное поле раскопок, изрытое скважинами и засыпанное горками извлечённой породы, они направились к холму Уэйд- вершине остроконечного рифа, расположенному почти в самом центре долины, чуть ближе к её юго-западной окраине. Рядом с холмом стояли палатки и трейлеры, в которых жили учёные, руководившие экспедицией. На краю этого маленького городка стоял большой длинный трейлер, в котором находилась полевая лаборатория. Именно в ней большую часть своего времени проводил доктор Ханинген.

Осторожно, почти крадучись, Леона подошла к трейлеру-лаборатории и слегка постучала костяшками пальцев по его двери. Спустя пару минут ей ответил усталый мужской голос, донёсшийся откуда-то из глубины.

С Джейкобом Ханингеном она была хорошо знакома ещё со времён своей первой поездки на Девонский риф. К тому же на втором и третьем курсе он читал у них несколько дисциплин, из которых Леоне больше всего запомнилась "Теория эволюции" с её геохронологической шкалой, дарвинизмом, ароморфозом, идеоадаптацией и прочим подобным. Почтенный седовласый муж шестидесяти пяти лет, внешне он был очень похож на легендарного Жака-Ива Кусто во времена съёмок его знаменитой "Подводной одиссеи". Между собой студенты так и называли его "Кусто". Он был одним из немногих докторов, чьи лекции было по настоящему интересно слушать, хотя на экзаменах и зачётах мог довести студента до нервного срыва. Сдать ему что-то с первого раза считалось большим успехом. Поэтому среди студентов к Кусто всегда было двоякое отношение. С одной стороны это был улыбчивый добросердечный старик, сразу же вызывающий к себе симпатию, а с другой- мрачный суровый фанатик, всецело преданный своему делу.

В конце третьего курса на итоговой сессии произошёл случай, наиболее ярко показавший характер милашки Кусто.

Нордическая красавица Хэге, в ту пору более всего озабоченная своей личной жизнью, не подготовилась, как следует, к экзамену по всё той же "Теории эволюции". Девушка как раз входила в пору своего расцвета и решила воспользоваться знаниями по биологии высших приматов, надев короткие до предела шорты и туфли на платформе с высоченными каблуками. Отвечая на вопросы из вытащенного билета, она напрочь перепутала периоды палеозойской эры, заявив, что первые растения вышли на сушу в перми, а также не смогла внятно ответить, чем парафилия отличается от полифилии. Для доктора Ханингена это было сродни личному оскорблению, тем не менее он продолжал радушно улыбаться и смущённо прятать глаза, будучи как бы очарованным столь милой и прекрасной глупостью. За сорок минут до этого он до потери сознания довёл Леону, измучив её радиацией и дивергенцией на примере табулятоморфных кораллов, а после этого ещё стращал её страшными апокалиптическими картинами пермь-триасового Великого вымирания. Едва оставшись в живых, она таки смогла вырвать свою заветную "D". И только отличник Эдди стал единственным в группе, чьи знания были оценены в наивысшем формате "HD".

Что же до нордических красавиц в коротких шортах? Открыв вечером после экзаменов свою электронную зачётку, Хэге обнаружила там жирную и сочную букву "F", что в совокупности с такими же оценками по нескольким другим дисциплинам означало не допуск на следующий курс.

Однако, она не была бы сама собой, если бы не извлекла уроков из этого "фейла". Послав куда подальше личную жизнь, и всё, что было с ней связано, Хэге смогла пересдать сессию и набрать необходимый проходной бал. Впрочем, эта история послужила хорошим уроком не для неё одной.

Первым на её стук выглянул совсем уж пожилой доктор Уолтер Смит, работавший ещё с Плейфордом. Уйдя на покой, он иногда приезжал в эти места, чтобы развеяться и пообщаться со своими "юными" коллегами, которым ещё не было семидесяти. Уже испытывая некоторые провалы в памяти, он то и дело переспрашивал одно и то же и частенько становился инициатором различных нелепых ситуаций. Очень часто его усаживали в шезлонг под каким-нибудь раскидистым эвкалиптом и оставляли дремать, радуясь, что на какое-то время избавились от его общества. Тем не менее старика продолжали высоко ценить и всегда оказывали ему радушный приём.

Выглянув из-за угла, пожилой доктор уставился на стоящую перед ним "правнучку" и какое-то время просто хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит.

Следом за ним, учтиво отодвинув старика в сторону, показался и сам доктор Ханинген. Он узнал Леону и сразу же протянул ей руку, словно близкому коллеге, с которым работал бок о бок. Впрочем, за годы знакомства она успела уже изрядное количество раз обжечься об это наигранное показное радушие.

Сейчас самым важным для неё было получить разрешение на работы, и она, затаив дыхание, гадала с какой ноги сегодня встал доктор. Сама Леона могла быть легко зачислена в члены экспедиции, но в отношении остальных могли возникнуть проблемы. В прошлый раз доктор нехотя, но согласился зачислить их в качестве волонтёров, хотя и сделал ей замечание на счёт того, что не следует приводить сюда кого попало.

Отдав доктору свои документы, чтобы он занёс её в книгу учёта, Леона стала звонить Кэти, чтобы та вместе с остальными поскорее шла к Холму Уэйд.

Когда доктор Ханинген вновь увидел её друзей, с которыми она приехала на раскопки, на его внешне доброй физиономии выступило явное недовольство. Но, всё же, увидев уже ранее выданные им документы, скрепя сердце, согласился вновь выписать им разрешения.

Возможно, своё отношение к этим странным "друзьям" шестидесятипятилетний доктор немного смягчил после того, как услышал "Child in time" в виртуозном исполнении Нила.

Получив разрешение на работы, Леона готова была прыгать от счастья. Ничто в жизни не радовало её так, как возможность заниматься любимым делом.

Возвращаясь на автостоянку, они с Лизой на какое-то время задержались у одной из горок извлечённой породы, разбросанных то тут, то там по долине. Все они были уже исследованы и тщательно перебраны руками до самой последней крошки. Любую, более или менее сохранившуюся окаменелость учёные тут же забирали в лабораторию, где её тщательно очищали от лишней породы и придавали ей вид вполне себе достойного музейного экспоната. При этом, на многие, не особо хорошо сохранившиеся фрагменты, не обращали внимания и просто оставляли их в горках отработанного материала. В таких кучках в поисках чего-нибудь интересного очень любили рыться студенты и потом, найдя какой-нибудь едва сохранившийся плавник, долго спорить о том, какой именно рыбине он мог принадлежать. Особенно много споров было по поводу корректных названий разных элементов панциря плакодерм. С видом заправского знатока Лиза рассказала, как буквально вчера, перебирая руками породу, она наткнулась на фрагмент хвостового плавника крупной саркоптеригии, скорее всего диплоцерциды, который доктор Ханинген разрешил ей забрать себе. Теперь можно было сказать, что у неё в кармане была готовая магистрская работа. Проведя подругу к своей палатке, Лиза с гордостью показала ей свою находку и даже разрешила её сфотографировать.

Вернувшись к машинам, они вспомнили, что не мешало бы и подкрепиться. Обедать решили консервами, которыми изрядно запаслись ещё в Брисбене.

В отличие от большинства палеонтологов, приезжавших в эти места за окаменелостями древних рыб, ракоскорпионов или хотя бы головоногих моллюсков, Леону интересовал сам каркас рифа, а вернее живые организмы, строившие его основание. Слои Гого, весьма богатые на разную прочую живность, в этом плане интереса почти не представляли. Гораздо большую актуальность в этой связи приобретало изучение обширных известняковых кряжей, таких как Эмануэль, Лэйдлоу и Лоуфорд, сложенных известняками формации Пиллара, представлявшими из себя рифовые платформенные и зарифовые фации живетского и франкского ярусов. Почти все свои полевые работы, начиная с первых студенческих лет, Леона проводила в восточной части диапазона Эмануэль и лучше всего знала именно эту часть лагерштадта. Добираться туда гораздо удобнее было из кемпинга, в котором они остановились вначале, поэтому, пробыв в Долине Пэддис какое-то время, они вскоре отправились обратно.

Вернувшись на прежнее место, они продолжили обустраивать свой полевой быт. В трейлере, в котором ночевали Леона и Кэти, поломался кондиционер, чем сразу же со знанием дела занялся Альфред. Сабрина думала о том, что бы сегодня приготовить на ужин, то и дело отвлекаясь на своего пятилетнего сорванца, а Нил размышлял над тем, как в этих условиях он будет сочинять музыку. Копаться в известняке в поисках окаменевших кораллов представлялось, в основном, самой же Леоне, но зато, благодаря остальным, она могла заниматься своим делом без оглядки на быт и приготовление пищи.

Усевшись за столиком под навесом, Леона продолжила дневную трапезу, слопав ещё одну банку тушёнки, после чего решила отправиться на место раскопок, чтобы получше прикинуть в уме план своих дальнейших работ. Вслед за ней увязалась и Кэти.

От кемпинга вдоль восточной окраины диапазона Эмануэль шла изгибающаяся тропинка, за многие десятилетия протоптанная ногами всех, кто когда-либо здесь был. Метров через пятьсот-шестьсот она уходила влево в самую глубь чёрного известнякового кряжа и примерно ещё столько же шла через узкую щель, зажатую меж чёрных каменистых уступов, мимо которых приходилось буквально протискиваться плечом вперёд. Где-то посередине дорожка выходила на чуть более открытую поляну, с трёх сторон зажатую стенами, после чего вновь уходила в узкую щель. И лишь преодолев и её, можно было выйти на вполне свободную открытую местность, хотя и всё также окружённую прерывистой известняковой грядой. Дальше тропа шла по длинному извилистому ущелью через восточную часть диапазона Эмануэль и спустя около четырёх километров выходила на равнину, доходящую аж до Долины Пэддис. Известняковый хребет в этих местах был одним из самых высоких, по видимому являя собой гребень бывшего барьерного рифа, и уступал лишь расположенному напротив хребту Лоуфорд в районе знаменитых пещер Мимби, бывших главной природной достопримечательностью этих мест.

Всё окружающее пространство было заполнено разломленными известняковыми глыбами, осыпающимися уступами, обвалившимися кусками породы, россыпями камней и одиноко лежащими валунами. Проводить раскопки в этих местах было гораздо опаснее и сложнее, нежели на равнинных формациях Гого, для чего требовались определённые сноровка и опыт. Раздробленный известняковый уступ мог в любой миг обвалиться и зашибить стоящих внизу, особенно если по нему начинали бить киркой или молотком. Чтобы добраться до отдалённых мест кряжа, нужно было карабкаться по отвесному склону или раздробленным потрескавшимся глыбам, имея определённые навыки в боулдеринге. Поход в эти места очень легко мог закончиться падением или травмой ноги. Чтобы чувствовать себя здесь более уверенно, Леона какое-то время даже ходила тренироваться на скалодром. А ещё был вездесущий колючий кустарник, о который приходилось постоянно царапаться, и ядовитые змеи, любящие свить гнёздышко в какой-нибудь тёплой и сырой щели.

Трудно представить себе было тот грандиозный многоуровневый комплекс, которым Девонский риф был в период своего расцвета. В целом можно было сказать, что риф был узок и не непрерывен. Во многих местах он, вероятно, являлся волноломом, поскольку служил источником большого количества обломочного детрита. Мощность крутой и обрывистой склоновой толщи могла достигать сотен метров. Рост рифов шёл вверх или в стороны, в зависимости от соотношения между количеством образующегося карбоната и прогибанием. Каналы между рифовыми платформами заполнялись межрифовыми осадками. Отмечалась также меридиональная ориентировка платформ, что, возможно, было связано с тем, что их простирания формировались под воздействием ветров и течений. Постройки, вероятно, росли на барах, сложенных обломочными осадками, такими как криноидные известняки. На западной и юго-западной сторонах платформ располагались побочные водорослевые биогермы.

Это была седьмая поездка Леоны на Девонский риф. Во время своей первой экскурсии она ещё плохо представляла себе, что к чему, но затем, понемногу освоившись, стала проводить уже более или менее полноценные полевые работы, по итогам которых писала статьи и публиковала их в научно-популярных журналах. Уже во время второй экспедиции она решила сосредоточиться на изучении самого карбонатного каркаса рифа и построивших его живых организмах. Её первая статья была посвящена одноклеточным радиоляриям, сыгравшим весомую роль в накоплении рифового известняка, а вторая известковым водорослям, также в значительной степени сформировавшим риф. Затем целых три экспедиции, а вместе с ними и итоговые статьи, были посвящены строматопороидеям- странным губчатым организмам с до конца неопределённым таксономическим положением, не имеющим близких родственников в современном животном мире.

За три полевых сезона их группе удалось собрать довольно обширный ископаемый материал, в основном, состоящий из сферических строматопор рода Actinostroma, замещающих их или перекрывающих цилиндрических строматопор рода Stachyoides, и тонких изогнутых строматопор Amphipora, образующих "макароноподобные" породы с микритовым и кальцитовым заполнителем. В итоге, проделав огромную теоретическую и практическую работу, Леона написала большую обобщающую статью под названием "Актуальные проблемы изучения строматопороидей".

Свою седьмую поездку она решила посвятить палеозойским кораллам, поскольку её основная научная работа заключалась в изучении современных коралловых рифов. Хотя водорослево-строматопороидный Девонский риф и не предлагал особого изобилия материала на этот счёт. Здешние кораллы были представлены четырьмя родами ругоз, такими как Disphyllum, Hexagonoria, Temnophyllum и Donia, с резким доминированием Дисфиллума, а также табулятами Alveolites и Thamnopora. Однако их роль в формировании рифа, особенно в сравнении со строматопороидеями, была сугубо второстепенной или даже вообще незначительной. Встречались они в основном лишь в зарифовых фациях живетского и нижнефранкского ярусов, почти полностью исчезая к середине франкского века. Так, что их поиск и добыча представлялись куда более сложным делом, нежели это было с протистами, водорослями или теми же строматопороидеями.

Проходя по изогнутому каменистому ущелью, Леона хотела найти выходы на поверхность колоний дисфиллума, о которых помнила ещё по прошлым поездкам. В четвёртую и пятую экспедицию она ездила ещё с одногруппниками, а в предыдущую уже с нынешней компанией. Так что Кэти вполне была в курсе происходящего и могла оказывать помощь подруге.

Обрывистый рифовый склон изобиловал трещинами и разломами, идущими как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскостях. В местах, где от внешней стены откалывались куски породы, наружу выходило нутро, очень часто содержащее в себе ценный ископаемый материал. Также обнажения имели красновато-кирпичный или розовато-бежевый цвет, из-за чего сразу бросались в глаза на фоне чёрной и тёмно-серой поверхности склона. Они могли быть как естественными, обвалившимися и открывшимися сами собой, так и искусственными, проделанными руками геологов и палеонтологов.

У подножия рифового массива, переходящего в пологие осыпающиеся склоны, находились сформированные эрозией карстовые углубления, в которых также можно было найти много чего интересного. В одной из таких небольших пещер, под нависающим сводом, Леона и Кэти как раз нашли то, что искали. Это был довольно крупный массив колониальных ругоз, состоящий из древовидных колоний дисфиллума. Несколько фрагментов имели просто потрясающую сохранность, представляя собой цельные кусты из слипшихся окаменевших кораллитов, которые можно было брать и целиком тащить в лабораторию. Сверху их покрывала массивная брекчия, состоящая из спрессованных фрагментов того же дисфиллума и тамнопоры. Но даже в ней можно было вполне различить отдельные кораллиты и при желании также собрать более или менее цельную колонию.

Поднявшись по осыпающемуся пологому склону, Леона вплотную подошла к осыпающимся кораллам и ещё около получаса осматривала и прощупывала руками, раздумывая над тем, что с ними делать и как вообще лучше к ним подступиться. Стоящая рядом Кэти, исходя из собственного понимания, пыталась давать ей советы, на что более сведущая подруга либо кивала головой в знак согласия, либо же напротив мотала ею в стороны, давая понять, что та ошибается. Наскоро сделав определённые выводы, касающиеся работы на данном участке, они отправились дальше.

Недалеко от этого места можно было заметить крупные разрезы известняка, обнажающие "макароноподобные" залежи тонких изогнутых строматопор Amphipora, похожие на слипшиеся и окаменевшие спагетти. В прошлую поездку им приходилось работать как раз с этим разрезом.

Затем они наткнулись на стену из красновато-серого известняка, на которой отчётливо были видны тёмно-серые пятна, оставшиеся на месте изъятых ими же сферических строматопор Actinostroma.

Дальше им вновь встретилось обнажение с амфипорой, но в этот раз, вероятно, из-за другого угла разреза, оно напоминало кустарник, застывший в светло-сером известняке. Сразу за ним можно было заметить жирные тёмно-розовые пятна, налипшие на чёрную поверхность известняка. Так проявляли себя строматолиты, сформированные цианобактериями. Наряду с известковыми водорослями и строматопороидеями различные микроорганизмы были одними из основных строителей Девонского рифа. Это стало особенно актуально после франкско-фамменского вымирания, когда, после практически полного исчезновения всех групп прежних рифостроителей, микробы взяли на себя ведущую роль в формировании рифовых структур. Известняки формации Нулара и Виндджана, пришедшие на смену известняками Пиллара, были почти полностью сформированы строматолитами и бактериальными матами, если не считать различных моллюсков, сумевших пережить вымирание и в целом сохранить видовое разнообразие.

Ближе к выходу из ущелья, за которым следовала обширная равнина, им удалось наткнуться на ещё одно обнажение колоний дисфиллума. Заметив их первой, Кэти подбежала к небольшому карстовому углублению и, махая рукой, стала подзывать Леону. Однако, по сравнению с обнажением, увиденным ими до этого, здесь всё оказалось не столь оптимистично. Белые кораллиты лишь слегка выступали на фоне тёмно-серой стены, также напоминая что-то макаронообразное, и чтобы извлечь их, следовало изрядно потрудиться. Окружающий их известняк изобиловал трещинами и дырами и, на первый взгляд, представлял собой податливый материал, но, как всё окажется на самом деле, можно было узнать лишь после начала раскопок.

Потратив также некоторое время на осмотр окаменелостей, подруги отправились дальше.

Покинув чёрное рифовое ущелье, Леона и Кэти оказались на широкой равнине, изрезанной пересохшими криками и серыми слоистыми выходами формации Гого. Пройдя по ней пару километров на запад, можно было оказаться в Долине Пэддис. Возвращаясь назад, подруги решили идти на юго-восток вдоль северо-восточной окраины хребта Эммануэль. Местность здесь изобиловала останцами и многочисленными разломами, проходящими через серый массив известняков Сэдлер, как бы опоясывающих с внешнего края куда более мощные и обширные известняки Пиллара. То и дело приходилось подниматься на невысокие осыпающиеся холмы или же вновь протискиваться меж тесных карстовых трещин. Время от времени на пути попадались даже полноводные ручьи, пробившие себе широкие русла сквозь серый безжизненный известняк.

Прекрасно зная эти места, Леона пару раз сворачивала с пути и углублялась куда-то в тесные расщелины, проходящие меж серых и чёрных известняковых массивов. Там ей удавалось найти целые горизонты из окаменевших раковин и обломков кораллов, за миллионы лет спрессованных в единую массу, но при этом, особенно на внешних слоях, сохранивших форму и некую обособленность. Очень часто здесь среди прочих окаменелостей попадались кораллы Aulopora, похожие на белые кровеносные сосуды, обволакивающие тёмно-бурый известняк. Не желая возвращаться назад без трофеев, они насколько могли наломать пальцами насобирали бурых окремнелых раковин брахиопод и разломанных мелких фрагментов кораллов-табулят Thamnopora.

Немного не дойдя до расщелины, через которую они проникли вглубь массива Эммануэль, подруги наткнулись на ещё один кемпинг, заставленный автомобилями, столиками с навесом и крохотными гостевыми домиками. К этому времени стало смеркаться и путешественницам пришлось немного поторопиться, чтобы успеть вернуться к своим до наступления полной темноты.

Утро нового дня для Леоны, как обычно, началось с пробежки и упражнений для пресса. Обув кеды и наскоро натянув спортивные трусы с топом, она сначала добежала до Мимби-комьюнити, а оттуда побежала по дороге на север вдоль хребта Лоуфорд. Добравшись до поворота, ведущего к Ross Hill, она повернула обратно. Для тренировки пресса удалось отыскать в Мимби-комьюнити кусок трубы, прикреплённой на высоте около двух метров, и использовать его в качестве турника.

К моменту её возвращения остальные всё ещё спали, и Леона, не особо торопясь, стала готовиться к полевым работам. Единственным неудобством, которое она сейчас здесь испытывала, было отсутствие утреннего душа. Мытьё в автодоме у Сабрины и Нила было сильно ограничено запасом чистой воды и резервуаром для серых вод. Поэтому, начиная с прошлой поездки, они договорились, что будут мыться только по вечерам после раскопок. Хотя и при такой экономии, минимум два раза в неделю им приходилось выезжать в город, чтобы пополнить запас чистой воды, а заодно опорожнить баки с отходами. Впрочем, уже после часа работы на Девонском рифе ты покрывался таким слоем пыли, что от утреннего мытья и следа не оставалось. А прошлые экспедиции, когда она приезжала сюда с одногруппниками, у них и этого не было, из-за чего они целыми днями ходили измазанными глиной и известью.

Вскоре проснулась Сабрина и стала готовить для всех утренний кофе. А спустя ещё полчаса все уже сидели за столом под навесом и уплетали за обе щёки крекеры и галеты, которыми также изрядно запаслись накануне поездки.

Наконец, настала пора выдвигаться в поход. В тот раз Леона решила взять с собой Кэти и Альфреда. Последний со своим математическим складом ума и инженерным образованием был особенно ценен, поскольку лучше других представлял себе как следует работать с горной породой. Раньше, при работе с одногруппниками, у них многие либо вообще не получалось, либо получалось кое как. Теперь же Альфред мог грамотно рассчитать как и где именно следует колоть известняк, как сделать правильный и гладкий разрез, как лучше и безопаснее добраться до того или иного участка и многое другое. К тому же сейчас они могли уже не ограничивать себя в количестве собранного материала. В отличие от прежних времён, когда вся их добыча ограничивалась вместимостью рюкзаков.

Переодевшись в серую одежду для полевых работ, они захватили с собой необходимый набор инструментов и двинулись к расщелине, ведущий внутрь хребта Эммануэль. Спустя час они были уже на месте.

Первым делом Леона решила заняться большим выходом колониальных ругоз, который осматривала вчера. Это место было знакомо ей, начиная ещё с первых поездок на Девонский риф, и казалось большой удачей, что здешние окаменелости дождались именно её, не будучи собранными кем-то другим.

Тщательно осмотрев обнажение, они с Альфредом договорились, что сначала он поможет ей достать три фрагмента кустистых колоний дисфиллума, а затем они вместе будут разбирать нависающую над ним брекчию, чтобы насобирать отдельных кораллитов, из которых потом можно будет сделать какие-нибудь сувениры.

Ещё раз тщательно осмотрев расположение окаменелости, Альфред вооружился зубилом и молотком и, пригнувшись под нависающим сводом, принялся за работу.

Очень часто казалось, что вышедшую наружу окаменелость можно просто взять и без особого труда унести с собой. На деле же эта лёгкость была обманчивой. Любая окаменелость была тесно спаяна с окружающей её горной породой, и чтобы забрать её в качестве трофея приходилось ой как потрудиться.

Вооружившись необходимыми инструментами и поднырнув под нависающий карстовый свод, Альфред стал осторожно отделять ветвистую коралловую колонию от остальной массы известняка. Стоящая рядом Леона, затаив дыхание, наблюдала за его работой. Несколько раз, уже раздробив основную массу скрепляющей породы, они вместе пробовали руками оторвать интересующий их фрагмент, но тот упорно не хотел покидать своё насиженное место, к которому прикипел за сотни миллионов лет. Лишь окончательно расколов зубилом известковую спайку, скреплявшую коралловую колонию с остальной каменной массой, Альфред таки смог добиться желаемого.

И вот, первый заветный трофей был в их руках.

С трепетом, затаив дыхание, Леона взяла протянутую ей окаменелость. Всё это время гулявшая где-то неподалёку, Кэти сразу же подбежала к ней и также с интересом стала рассматривать их находку.

Это была кустистая, вертикально стоящая колония, соединённых трубками обособленных конических кораллитов с гирляндообразным расположением, соприкасавшихся друг с другом в местах отпочкования. Внешне она выглядела как скопление одиночных кораллов, спрессованных в единую массу.

Disphyllum представлял собой очень часто встречающийся верхнедевонский род, имевший глобальное распространение, уверенно идентифицирующийся по продольному срезу табуляриума. Его можно было отнести к крупнейшим тетракораллам, чьи колонии могли достигать двух метров в диаметре.

Для австралийского Девонского рифа наиболее характерным видом был Disphyllum murum. Его особенностями были ободок на периферии кораллитов, состоящий из мелких однообразных диссептиментов, полные, иногда пересекающиеся днища, опирающиеся на дополнительные пластинки, и хорошо развитые утолщённые септы, с септами второго порядка, доходящими до края дессептиментов. Размножался коралл боковыми почками, которые сначала отделялись от кораллита, но с развитием снова прирастали к нему как к субстрату. Отдельные кораллиты дисфиллума имели округлые очертания в поперечнике и лентовидные кольца эпитеки, игравшие роль годовых колец, возникающих в результате смены сезонов. Эти лентовидные кольца при рассмотрении под микроскопом в шлифе состояли из множества струек, характеризующих реакцию полипов на смену солнечного освещения лунным.

Disphyllum менее других верхнедевонских ругоз реагировал на смену окружающей среды. Кораллиты у него всегда были ровные, без явно выраженных остановок роста. Но, при всей своей устойчивости к стрессам, позднедевонского вымирания он всё равно не пережил.

Вдоволь налюбовавшись своим первым трофеем, Леона осторожно, с благоговением, уложила его на дно своего пластмассового ведёрка.

Тем временем, Альфред принялся добывать второй фрагмент окаменевшей коралловой колонии. Эта часть располагалась с другой стороны массива и была ещё более плотно спаяна с окружавшей её горной породой. Чтобы добиться желаемого, Альфреду пришлось приложить ещё больше усилий и затратить куда больше времени, нежели это было при разработке первого фрагмента. Окаменевшие кораллы никак не хотели отделяться от окружавшей их известковой массы, и порой начинало казаться, что чем дольше он бьёт молотком по зубилу, тем ещё сильнее они срастаются друг с другом.

Спустя ещё час непрерывной работы, Альфред решил сделать небольшой перерыв. Стоящая рядом Леона взяла у него инструменты и стала пытаться сама продолжить то, что он делал. Хотя сразу же поняла, что у неё это получается гораздо хуже.

Раньше, когда она ездила сюда с одногруппниками, они часами, не имея должного навыка, могли ковыряться с каким-нибудь артефактом, и, в итоге, бросать начатое, так ничего и не добившись. Особенно часто это встречалось при работе со строматопороидеями, окаменелости которых добывать было особенно сложно. И лишь помощь Альфреда во время их прошлой поездки на Девонский риф позволила Леоне собрать нужный ископаемый материал.

Немного передохнув, он вернул себе инструменты и продолжил делать начатое.

Наконец, спустя ещё около часа, неуступчивая многовековая глыба таки поддалась. Сначала она немного просела, чуть опустившись относительно своего прежнего положения, из-за чего Леона и Альфред решили было, что дело сделано и стали пытаться оторвать окаменелость руками. Однако, не тут-то было. Не смотря на сдачу своих позиций, окаменевшая коралловая колония упорно продолжала цепляться за окружающую её карбонатную матрицу.

И снова вооружившись инструментами, Альфред вернулся к своим прежним действиям.

В какой-то момент могло показаться, что они так и не совладают с этой окаменелостью. Но, вдруг, по прошествии ещё минут двадцати, та всё же сдалась окончательно. Отколовшись от карбонатного субстрата, к которому, она, как казалось, была прикреплена намертво, коралловая колония упала на дно карстового углубления и кубарем выкатилась из него наружу.

Этот новый трофей Леона взяла в руки даже с ещё большим трепетом нежели первый. И после нескольких минут осмотра также благоговейно уложила его в своё пластмассовое ведро поверх первого фрагмента.

Оставшееся до полудня время решено было посвятить добыче отдельных кораллитов дисфиллума,которые Альфред мог затем использовать для изготовления сувениров. Для этого прекрасно подходила массивная брекчия, сложенная из массы спрессованных кораллитов. Теперь вся сложность заключалась в том, чтобы отколоть от неё самые крупные и целиком сохранившиеся кораллиты. Работа эта была долгой и кропотливой, требующей просто небывалого терпения и прилежания. Каждый кораллит необходимо было долго и с большой осторожностью откалывать от остальной массы, тщательно следя за тем, чтобы он сам не треснул и не раскололся на части. Альфред сам выбирал, какие именно кораллиты могли бы ему подойти, и постоянно указывал Леоне, что именно ей следует делать.

Снова решив чуточку передохнуть, он передал свои инструменты сестре, чтобы та тоже поучаствовала в семейном бизнесе, но, после того как Кэти просто испортила пару замечательных кораллитов, тут же отогнал её и вновь сам принялся за дело.

Кроме отдельных кораллитов дисфиллума, из которых в основном состояла брекчия, в ней также часто встречались и обломки ветвей тамнопоры, относящейся подклассу табулятоморфных кораллов.

Табуляты очень сильно отличались о ругоз и гелиолитоидей, представляя собой отдельный подкласс в классе коралловых полипов. Это были первые настоящие кораллы с наиболее простым известковым скелетом, некоторые отряды которых возникли ещё в кембрийский период. Их колонии состояли из мелких трубчатых шестиугольных кораллитов, внешне очень похожих на пчелиные соты. Главной отличительной особенностью табулят являлись хорошо развитые внутри каждой ячейки горизонтальные внутренние перегородки-днища или "табулы", давшие название всей группе. При этом вертикальные перегородки-септы, бывшие характерной чертой ругоз, у них были развиты слабо или же вовсе отсутствовали. У некоторых отрядов отдельные кораллиты могли не превышать в размерах двух-трёх миллиметров, но при этом их общие колонии значительнот различались по форме и могли достигать размеров от нескольких сантиметров до полутора-двух метров.

В частности род Tamnopora, бывший весьма распространённым на австралийском Девонском рифе, представлял собой табулятоморфный коралл, образующий большие ветвистые фавозитообразные колонии, сложенные мелкими призматическими кораллитами с очень тонкими разделительными стенками.

Пористые ветви, образующие колонии тамнопор, были очень хрупки и очень редко сохранялись целиком, или более менее крупными фрагментами. Известковая толща, как правило, содержала в себе лишь мелкие раздробленные частицы этих колоний, похожие на кусочки пчелиных сот. Они являлись частой примесью ко многим другим типам окаменелостей, от ракушек всевозможных моллюсков до других подклассов и отрядов кораллов, и чаще всего не представляли собой какого-либо научного интереса.

Не являлись они ценностью и для Альфреда, поскольку хрупкий пористый материал веток тамнопоры совершенно не подходил для изготовления каких-либо поделок.

Тем временем наступал полдень. Уже часам к десяти солнце начинало основательно припекать голову, из-за чего приходилось прятаться в тень и постоянно пить воду, чтобы не схлопотать тепловой удар. Чёрные массивы известняка нагревались как электроплита, и приходилось быть осторожным, чтобы не обжечься. Порывы горячего суховея поднимали вверх столпы мелкой нагретой пыли, из-за которой становилось трудно дышать и приходилось прикрывать лицо платком-арафаткой.

К этому времени было принято сворачивать все работы и уходить на обед с послеобеденным дневным отдыхом, так как находиться на солнцепёке среди раскалённого скалистого кряжа было просто опасно. Термометр мог показывать температуру в пределах тридцати градусов по Цельсию, но здесь она переносилась гораздо тяжелее, чем где-нибудь в городе или на морском побережье.

Успев наковырять почти полное ведёрко кораллитов дисфиллума, они решили возвращаться обратно в кемпинг. Там их уже ожидал обед из рыбных консервов и лапши быстрого приготовления, а также кондиционеры, лёжа под которыми было гораздо легче переносить полуденный зной.

Оставшуюся часть дня Леона провозилась со своими находками, с помощью иглы и отвёртки очищая их от внешнего известняка. Тоже самое делал и Альфред, поштучно, один за одним, перебирая собранные им кораллиты и оценивая их качество для будущего изготовления сувениров. На место раскопок в тот день решили не возвращаться.

Ближе к вечеру, наконец, отложив в сторону свои кораллы, Леона вспомнила об одном месте, которое хотела посетить сразу же по приезде на Девонский риф. Этим местом был небольшой грот, расположенный в глубине известняковых массивов диапазона Эммануэль, ближе к его внешней юго-западной части, вдоль которой проходил разлом Каджебут. Добраться к нему можно было по узкой расщелине, проходящей сквозь чёрный массив рифа.

Ещё во времена своих первых поездок в эти места Леона озаботилась поиском тихого места для своих йогических практик. Шумная студенческая компания не давала и минуты покоя, столь необходимого для осознанных занятий асанами и пранаямой. Сначала она пыталась уединиться неподалёку от лагеря, с каждым разом отдаляясь всё дальше и дальше, пока доносящийся из него говор и смех окончательно не переставали её тревожить. Потом она стала подниматься на рифовый кряж, находя вполне себе уютные и уединённые места среди разломов чёрных известняковых глыб. И так, пока однажды она не набрела на тот самый грот, который и стал впоследствии её уединённым прибежищем.

Покинув кемпинг, Леона направилась к входу в расщелину, напоминающему ворота в некую могучую древнюю крепость. Пройдя по узкой тропе, зажатой меж могучих известняковых глыб, она прошла почти до противоположного края рифового массива, по которому плавной изогнутой линией проходил разлом Каджебут. Именно здесь, среди осыпающихся известняковых развалин, и находилась её уединённая обитель, где можно было почувствовать себя настоящим отшельником-натхом, с помощью древних йогических практик стремящимся к освобождению от круговорота перерождений сансары.

Это был небольшой карстовый грот с относительно ровным полом и нависающим куполообразным потолком. Садящееся солнце как раз озаряло своим багрово-оранжевым светом его нутро.

Немного пригнув голову, Леона с благоговением вступила в сию тихую уединённую обитель. В нос тут же ударил запах гнили и сырости, а под ногами промелькнуло скользкое холодное тело змеи. За время её отсутствия эти ползающие гады успели сделать грот своим домом. Судя по блестящему синеватому окрасу змеи это мог быть как вполне себе безобидный уж, так и чрезвычайно ядовитый внутриматериковый тайпан, которого следовало избегать. И всё же, осознавая определённую степень опасности, она решила остаться внутри.

Прямые лучи уходящего солнца прекрасно освещали внутренность грота, запечатлённую в камне летопись многих миллионов лет. Прямо под ногами, на относительно ровном полу, были видны фрагменты раковин двустворчатых моллюсков-мегалодонов, похожие на аккуратно порезанные кусочки рыбы. Казалось, что из них приготовили какое-то изысканное японское блюдо и аккуратно выложили на огромную каменную тарелку. Чуть выше, на стенах в огромном количестве виднелись раковины мшанок и брахиопод, перемешанные с кусочками веточек тамнопор. Находясь в беспорядочном смешении друг с другом, они напоминали некий экзотический морской салат, во многих местах ещё сверху обтянутый белыми витиеватыми сосудами аулопор. А ещё выше, на свисающем потолке, виднелись спирали раковин аммонитов, образуя сюрреалистические композиции, созданные неким художником-авангардистом. В прежние времена Леона могла часами, затаив дыхание, разглядывать этот захватывающий калейдоскоп фантастических образов и несвязных фрагментов, очень похожих на некую безумную галлюцинацию. Когда она оказалась в этом месте впервые, его образы произвели на неё даже большее впечатление, чем наскальные рисунки австралийских аборигенов, повествующие о "Времени снов".

В прежние времена это место служило ей уединённым убежищем, но отныне здесь уже были другие хозяева, о чём ещё раз напомнила проползшая у неё под ногами скользкая гадина. К тому же её новая компания, с которой она приехала на раскопки, вполне позволяла ей заниматься йогой, не прячась в подобных уединённых местах.

Назад Леона возвращалась уже в полутьме, время от времени подсвечивая себе дорогу фонариком от смартфона, заряд которого старалась экономить.

Последующие несколько дней они продолжали заниматься дальнейшим разбором той же брекчии, сложенной в основном из спрессованных кораллитов дисфиллума. По его окончании Альфред мог похвастаться аж тремя вёдрами добытого материала, надолго обеспечив свою мастерскую необходимым сырьём, а Леона обзавелась ещё одним огромным фрагментом кустистой колонии.

По окончании работ в одном месте перед ними встал вопрос о том, что делать дальше. Немного подумав, Леона решила взяться за фрагменты дисфиллума, проступающие из известняковой стены на выходе из ущелья. Предстоящие работы здесь были намного сложнее, нежели в предыдущем обнажении, но, полагаясь на помощь Альфреда, она всё же решилась на этот шаг.

Теперь им предстояло отколоть огромный массив известняка, нависающий над небольшим карстовым углублением, чтобы затем разбить его на ещё меньшие части. Когда Альфред впервые взглянул на скалу, которую им предстояло обрушить, он на некоторое время утратил дар речи. Задуманное показалось ему настолько сложным и даже абсурдным, что он и не знал, что ответить. Однако Леона, со свойственной для себя энергией и неиссякаемым энтузиазмом, таки смогла убедить его взяться за дело.

Взяв себе один день на разработку плана дальнейших действий, Альфред приступил к работе.

Для начала им предстояло в нескольких местах расколоть монолитную известняковую твердь. Для этого им понадобился с десяток больших стальных клиньев и две тяжёлых кувалды, чтобы эти клинья вбивать в горную породу.

За покупкой необходимых инструментов им пришлось ехать в Брум, ближайший более или менее крупный город, знаменитый центр жемчужного промысла. На это у них ушёл ещё один день, а заодно и немалая часть и без того скудного бюджета Леоны.

Когда всё было готово к работе, Альфреду пришлось брать себе в помощники Нила, поскольку ни сама Леона, ни тем более Кэти, не могли должным образом работать кувалдой.

Начертив примерную разметку на тёмно-серой поверхности известняка, они взялись за дело.

Несколько последующих дней казалось, что начатое стоит на месте и никуда не двигается. Часами над ущельем стоял монотонный надоедливый стук кувалд, бьющих по вставленным в известняк клиньям. Но те, как казалось, и не собирались уходить в него сколько-нибудь глубоко. Альфред и Нил, исходясь потом на тридцатиградусной жаре, изо всех сил старались сломить сопротивление глыбы, но та всё никак не поддавалась. Даже когда клинья полностью, по самую шляпку, уходили в породу, известняковая глыба по прежнему оставалась стоять, как ни в чём не бывало.

У работающих в Долине Пэддис был отбойный молоток, о чём свидетельствовал шум работающих и питающих его дизельных генераторов. И Альфред даже подумывал над тем, чтобы обратиться к ним за помощью. Но в итоге всё же отказался от этой мысли, решив, что те вряд ли согласятся, да ещё, чего доброго, устроят нагоняй за подобное самоуправство.

В первые дни, несмотря на все усилия, казалось, что процесс даже не сдвинулся с места. Огромная известняковая глыба прочно держалась за своё место и не думала поддаваться даже на йоту. На четвёртый день, после тысяч ударов кувалдами, она стала понемногу осыпаться, но о том, чтобы отделить её от основного массива породы даже речи не шло.

Спустя неделю, как казалось, бесплодной работы, решено было сделать двухдневный перерыв. В течение него Леона пребывала в немного расстроенном состоянии. Ей казалось, что вся эта затея обречена на провал. В это же время Альфред, не желая сдаваться перед трудностями, упорно размышлял над тем, как всё-таки решить поставленную задачу. Отказавшись от идеи обрушить всю глыбу целиком, он решил колоть её по частям, один за одним отбивая от неё большие куски. Как говорится, если не получается съесть слона целиком, то нужно есть его по частям.

После двух дней отдыха они снова приступили к работам. И уже совсем скоро новая тактика Альфреда стала давать свои плоды. Неуступчивая многовековая глыба таки сдалась перед их натиском.

Отколотые небольшие куски Леона собирала в своё красное пластмассовое ведро и относила в кемпинг, и потом, во второй половине дня, с помощью иглы и отвёртки приступала к их дальнейшей препарации.

Уже первые взятые ею образцы породы содержали в себе довольно обширные фрагменты колоний дисфиллума. Аккуратно очищая окаменевшие кораллы от окружающего их известняка, состоящего из фитопланктона и ракушек протист, она даже смогла сопоставить их разрозненные останки в нечто единое.

Очень скоро Леона даже сама перестала ходить на раскопки и занималась лишь препарированием всё новых образцов, которые ей приносила Кэти.

Закончив с грубой первичной обработкой, уже почти очищенные кораллы она помещала в тарелки с уксусной кислотой, чтобы та растворила ещё оставшийся известняк или же делала местные компрессы на какие-то определённые участки.

Впрочем, как это и бывает, долгий и упорный труд рано или поздно всё же приносит свои плоды.

Однажды, разбирая очередной фрагмент породы, Леона так и не смогла обнаружить в нём уже привычный и немного поднадоевший дисфиллум. С досадой решив, что в этом куске ничего нет, она хотела уже бросить его на землю, к насыпанной горкой остальной лишней породе. Но вдруг, в самый последний момент, её внимание привлекло нечто, чего она совсем уж не ожидала найти. Этим нечто оказался довольно крупный и вполне сохранившийся кораллит одиночной ругозы.

Ещё не веря своему счастью, Леона поскорее очистила драгоценную находку от налипшего на неё известняка и, зажав её в кулак, поспешила к трейлеру за планшетом. Включив девайс, она быстро нашла pdf-файл со справочником по палеонтологии морских беспозвоночных и, быстро пролистав пару сотен страниц, остановилась на разделе под литерой "T". Затем, уже более тщательно, один за другим просматривая каждый пункт, нашла абзац с описанием рода Temnophyllum. "Если мне действительно повезло, то это должен быть именно он"- подумала Леона и, затаив дыхание, стала читать дальше.

Описывающий диагноз гласил: "Коралл одиночный с диаметром от 13 до 15 миллиметров. Чашка цилиндрической или конической формы. Количество септ двух порядков 48-52. Расположение септ радиальное. Септы тонкие у оси, утолщаются к периферии, иногда завиваются; в зоне пузырей обычно утолщены, иногда сложно расщеплены на пряди или сливаются в неплотный ободок. Осевые днища выпуклые, сильно расщеплённые, пузыреобразные, периферические, наклонены к оси. Диссептименты удлинённые, вытянутые, наклонены к оси, часто закрыты стереоплазмой. Составляют 3-5 рядов. Известно более пяти видов, имел глобально распространение, обнаруживается в верхних живетских и франкских ярусах девонского периода ". К описанию прилагалось две чёрно-белых картинки с продольным и поперечным сечением кораллита. Однако их качество вряд ли позволяло определить что-либо наверняка.

Прочитав описание и тщательно, под максимально возможным увеличением, изучив прилагаемые иллюстрации, Леона ещё раз со всем тщанием осмотрела свою находку. "Да, скорее всего это именно он",- подумала она и ещё сильнее сжала его в кулаке. И в следующий момент, откинув в сторону так и не выключенный планшет, поспешила к месту, где лежали фрагменты ещё необработанного известняка, чтобы поискать, возможно, ещё сохранившиеся в них кораллиты темнофиллума.

В отличие от широко распространённых колониальных ругоз рода Disphyllum, одиночные ругозы рода Temnophyllum встречались гораздо реже, из-за чего их обнаружение считалось большой удачей. Доминирующий колониальный дисфиллум просто подавлял своих одиночных сородичей, оттесняя их на окраины коралловых биостромов. Именно такое место им и посчастливилось обнаружить.

В оставшихся фрагментах породы, разобранных до самой последней крошки, Леоне удалось обнаружить ещё семь кораллитов темнофиллума, о чём до этой минуты она и мечтать не смела.

Когда с раскопок вернулся Альфред, Леона первым делом показала ему свои находки. Чуть более крупные кораллиты темнофиллума, куда лучше подходили для изготовления сувениров, из-за чего он столь же сильно ими заинтересовался.

На следующий день решено было сосредоточиться на поиске уже нового рода кораллов, поскольку образцов дисфиллума набрали уже более чем достаточно.

Как выяснилось впоследствии, в том месте, разработкой которого они занимались в последнее время, находился целый коралловый биостром, состоящий из множества линз, рассеянных в микритовом заполнителе. Ниже слоя кораллов, в самом подножии рифа, опирающемся на отложения формации Каджебут, залегали илово-известняковые вакстоуны и пакстоуны, переслаивающиеся с несколькими другими типами пород. А сверху залегали массивные слои из различного рода строматопороидей. В самом биостроме, естественно, доминировал колониальный дисфиллум, агрессивно подавлявший все остальные, поэтому поиск одиночного темнофиллума был делом нелёгким. Но, не привыкнув отступать перед трудностями, Леона и компания продолжили свои поиски именно в этом направлении. И так мало-помалу их ведёрки стали наполнятся уже нового рода трофеями.

А вскоре их ждала ещё одна не менее интересная и восхитительная находка.

Ею оказались колониальные ругозы рода Donia. Несмотря на принадлежность к тому же семейству, что и Disphyllum, эти кораллы, тем не менее, сильно отличались от них. Их кораллиты имели округлые углы, выпуклые стенки и широкие отвороты краёв чашек. Септы не достигали ни оси, ни периферии, распадались на трабенулы и пересекались поперечными балочками или отщепляли боковые пузыри. Осевые днища были горизонтальные или расщеплённые на пучки.

Но главным отличием ругоз Donia от того же дисфиллума, чьи кораллиты располагались довольно обособленно, было то, что их кораллиты тесно прижимались друг к другу, образуя единый неразрывный конгломерат. Вполне округлые изначально, в сжатом состоянии, благодаря обжимающим их соседям, они приобретали пятиугольный контур. И лишь на окраинах полумассивных колоний чашки их кораллитов вполне могли сохранять изначально округлую форму.

Новый род колониальных ругоз Леона обнаружила в тех же кусках породы, что и одиночный коралл темнофиллум. Скорее всего он также был оттеснён на окраину биострома более распространённым и агрессивным дисфиллумом.

Уже заполучив к этому времени достаточное колличество образцов темнофиллума, теперь они стали охотиться за новым родом кораллов.

Двадцать пятого сентября у Леоны был день рождения, исполнялось двадцать два года. Ложась спать накануне вечером, она напрочь забыла о своей годовщине и даже удивилась, когда Robin разбудил её напевом "Happy birthday to you!". Потом, внезапно осознав в чём дело, схватилась за голову и просидела так пару минут, соображая, что с этим делать. Потом выскочила из трейлера и поспешила к машине, в которой спал Альфред. Разбудив его ударами кулака по лобовому стеклу, она, ничего не объясняя, заявила, что ей срочно нужно ехать в город. Не понимая в чём дело, тот молча уселся за руль и повёз её в Фицрой-Кроссинг.

Уже в самом городе они направились к продуктовому магазину, в который, собственно, и хотела попасть виновница торжества.

Первым делом она набрала пять килограмм свиной вырезки для барбекю, а также несколько банок с разными видами соусов для того же блюда. Затем взяла примерно такое же количество фруктов, начиная от десертных бананов, кенсингстон манго и маракуйи, до своих любимых сахарных яблок, а сверху всего этого положила огром... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3