Долг платежом красен

Конечно,  она могла бы подтвердить, что все произошло по взаимному согласию,  без  насилия и злого умысла, что  это их сугубо личное дело. Но в таком  случае пришлось бы назвать имя обольстительницы. Тень позора легла бы и на  Яну. Тогда бы перед ней возникла дилемма: стойко пережить скандал или уехать из города?»

У Андрея Захаровича не было желания  впутывать ее в эту  скверную истории. «При любом развитии событий я обязан с ней встретиться»,— твердо решил он. Телефонный звонок прервал его размышления.

— Зайдите ко мне! — без традиционного утреннего приветствия холодно велел заведующий отделом Шлейман. По интонации голоса Райков понял,  что начальник уже осведомлен  и разговор предстоит трудный.

— Хорошо, Яков  Максимович,— вяло ответил он и, нехотя, отправился  по длинному  коридору в кабинет начальника.

В приемной пожилая  секретарша, ответив на  приветствие, сочувствующе поглядела на главспеца.

—Выше голову, Андрей Захарович, — посоветовала она, перед тем, как  пройдя тамбур, он попал в кабинет  начальника. Темно-бордовый палас, стол, ряд стульев  у окон с раздвинутыми  шторами, за которыми брезжит дождливое осеннее утро. На тумбочке у кресла начальника гроздь разноцветных  телефонов,  у входной двери встроенные шкафы, напротив телевизор.  Привычный  интерьер кабинета, в котором Шлейман один раз в неделю  проводит аппаратные совещания.

На сей раз, несмотря на яркий свет люстры  под лепным потолком, Райков  почувствовал себя неуютно.

— Доброе утро, Яков Максимович,— произнес он и остановился, как вкопанный, сцепив у пояса пальцы рук. Чиновник, утонувший в кожаном кресле, кивнул блестящей, как бильярдный  шар грушевидной головой, взглянул из-под выпуклых стекол очков в золотой оправе.

— Доброе, доброе, да  только  не для нас с вами, — сухо ответил  он.— Присядьте,  в  ногах, как говорят, правды  нет.

Райков послушно присел у стола, заметив на его поверхности знакомый номер «Курьера»  со статьей, строки которой были старательно подчеркнуты  фломастером синего цвета.

— Что же  вы, Андрей Захарович,  краса и гордость наша, подвели и себя,  и отдел под монастырь?— укоризненно покачал начальник головой, словно маятником старинных  часов.— Репутацию, авторитет, ответственное задание с позором провалили. Молодая кровь взыграла, захотелось отведать «клубнички»?

— Бес  попутал, Яков Максимович,— понурил голову главспец.

— Я же вас, как перспективного ценного специалиста, собирался рекомендовать на  свое место, — вздохнул  Шлейман.— Полагал, что передам отдел в надежные руки и с легким сердцем уйду на пенсию, отдохну на даче, в  саду от дел государственных. После этого скандала я  перед министром и  заикнуться о твоей  кандидатуре не посмею. Так опозорил, что не приведи Господь.

Насчет преемника Яков Максимович, конечно, слукавил, поэтому Райков  отреагировал горькой усмешкой. Уже полгода в кулуарах отдела циркулировали слухи, что он прочит на свое место одного из своих заместителей Льва Борисовича Каштана. Увеличенное стеклами очков ироничное выражение лица главспеца  не ускользнуло от  начальника.

— На вашем месте  плакать надо, а вы улыбаетесь, как майская роза,— упрекнул  он.— Я вас пригласил не в бирюльки  играть, а обсудить ситуацию. Я обязан  по факту публикации  принять жесткие меры, иначе и мне  в лучшем случае влепят  строгача и лишат премии. Я не хочу из-за вашего пьянства, блуда и ночных оргий с юной девицей  раньше времени вылететь из кресла. Я многолетней, безупречной работой заслужил достойных с почестями проводов на пенсию.

— Никто не покушается на ваши заслуги,— заметил  Райков.

— Вы, вы  своим аморальным поступком бросили тень на коллектив и его руководителя,— раздраженно произнес Шлейман.— Конечно, этот  журналист Кислюк мог сгустить краски, по-своему интерпретировать ситуацию, но меня интересует другое: переспал ты с этой блудливой овцой  или нет? Снимки несложно смонтировать при  возможностях современной  компьютерной техники.

— Переспал,— признался Андрей Захарович. — Хлыстюк  и его советник Каморин  меня подставили. Возможно,  воздействовали психотропными  средствами или биостимулятором. К тому же мои отношения с этой девушкой сугубо личное дело, которое никого не касается.Ее они тоже обманули, мне так кажется?

— Вот именно, кажется, — подхватил фразу Шлейман.— Эх, Андрей Захарович, сколько уже раз мужики на бабах горели, тот же генпрокурор России в бане с красотками. Вы еще слишком наивны и доверчивы, бес  вам в ребро. Смотрите на мир через розовые очки, вот и попали  впросак.

Яков Максимович  протер  мягкой тканью  линзы  своих очков и нравоучительно продолжил:

— Женщины, конечно, среди них есть приятные исключения, способны на изощренное коварство и измену... ради денег, драгоценных подарков, дорогих украшений...

— Яна не из таких, — невольно сорвалось с языка Райкова  и он пожалел о своей оплошности.

— Значит ее имя Яна,— как нечаянному открытию  обрадовался завотделом.— В статье ее имя и фамилия почему-то не указаны. Оплошал Кислюк, а может, пожалел  девушку?

— Этот Кислюк,  судя  по содержанию публикации,  гнусная  сволочь,  — отозвался Андрей  Захарович. — Я  не  журналист, но знаю, что  в любой  профессии существует элементарная этика. При подготовке материала  автор обязан  был  встретиться и  поговорить со мной, чтобы  выяснить позицию  для достоверности и  объективности. Он этого не сделал. За соответствующую мзду  выполнил гнусный заказ.

— Но ведь вы  только  что  сознались  в  интимной близости с Яной,— возразил Шлейман.— Если бы это произошло не  во время командировки и  не получило бы такой резонанс  в средствах массовой информации, я бы на эту  вашу, мягко говоря, шалость закрыл глаза.   Но, увы,  сами себя вините, это произошло  при  исполнении ответственного  задания.

— Вне рабочего времени, — поправил  Райков. — Ночью, как утверждает и  автор  публикации. Поэтому  мое личное дело, как и с кем проводить досуг, крепко спать или  удовлетворять свои сексуальные потребности.  Я  живой человек, а не робот, плоть требует.

— Вы  провалили задание и я обязан вас наказать, — завотделом достал из кармана пиджака носовой  платок и  вытер вспотевшую лысину.

— Может сразу написать заявление по собственному желанию!? — вскипел  Райков, нервно забарабанив  пальцами по крышке стола.

— Вы не шумите! — повысил  голос Шлейман. — Не я  к  вам девку в постель затащил, поэтому  миндальничать не собираюсь, извольте слушать. С заявлением  пока не торопитесь. Сейчас потерять работу просто, а найти… десятки тысяч безработных мыкаются не у дел. Барахлом  что ль,  пойдете торговать или с гармошкой  в подземном переходе копейки  сшибать? Остыньте. На первый случай в  приказе  за халатное исполнение служебных  обязанностей я объявлю вам строгий выговор.

О принятых мерах я  обязан  сообщить по инстанции и в газету. Должность за  вами пока сохраняется, но  имейте в виду. А с жалобой  я  велю  разобраться Натану Сергеевичу.  Он  уже староват для любовных похождений. Это у вас,  как у  зеленого юнца, еще бурлят гормоны, а на висках уже седина. В вашем положении  пора бы остепениться. Умная жена, красивая  дочка, чего еще надо? Помните: от добра — добра  не ищут.

Райков достал  из кармана сигареты и  зажигалку, но Шлейман жестам пухлой руки остановил его:

— В коридоре  дыми, у меня астма. Прежде не замечал, чтобы вы табаком баловались. Поди, нервы расшатались? — удивился  он.— Гляжу, обросли  пороками, как старый корабль ракушками.

— Из-за  проблем и  переживаний,— пояснил он  и  попросил.— Яков Максимович, окажите  одну услугу.

— Какую еще услугу?

— Разрешите двухнедельный отпуск без содержания. Мне надо снять стресс, прийти  в себя. К тому же придется защищаться от нападок прессы. Одной публикацией, видимо, дело не ограничится.

— Хорошо, разрешаю, — снисходительно улыбнулся  начальник. — Но перед тем,  как уйти в отпуск, введите в курс дела Натана Сергеевича, чтобы он с ходу взял быка  за рога. Да предупредите насчет соблазнов, ведь  кроме женщин есть и другие, чтобы и он не вляпался в историю. Хватит нам и одной.

— Да, вы правы, соблазнов  много. Хлыстюк  слишком крепкий орешек. Стальные челюсти и острые зубы нужны, чтобы его раскусить, — заметил главспец.

— Уж  не  вы ли  хотите его раскусить?— спросил Шлейман.

 Райков,   решив не посвящать его в свои планы, поспешно покинул кабинет. Развитие событий его вполне устраивало. Все обошлось  пока малой  кровью, если не считать скандальной публикации. В душе он был благодарен  Якову Максимовичу за понимание.

При выходе  из приемной  лицом к лицу столкнулся  с Каштаном — рыжеватым с круглым брюшком  под  жилеткой пятидесятитрехлетним мужчиной.  Пестрый галстук с золотым  зажимом, светлый в мелкую клетку пиджак, в руке кожаная папка. Андрей Захарович подал  руку, но тот сделал вид, что не заметил.

— А-а, герой дня,  наш доморощенный  Казанова, сердцеед, — ухмыльнулся  он  с нескрываемым  злорадством в скрипучем голосе . — Читал, читал,  славе сердцееда можно позавидовать. Никто не ожидал такой прыти по женской части. Верно,  говорят, что в тихом болоте черти водятся. Подгадили вы изрядно, ославили отдел, подмочили безупречную репутацию, такое  долго не забывается.  Столько лет отдел был на хорошем  счету, премии, загранкомандировки, почет и  уважение, а теперь на всех совещаниях будут в хвост и гриву долбить.

— Вам то с того, Лев Борисович, какая печаль? Я не нуждаюсь в ваших нотациях, — резко осадил его Райков.

— А такая и  печаль. Неприятно, когда  рядом порочный человек. Того и гляди, какую-нибудь  экзотическую заразу в отдел занесет. СПИД,  сифилис, гонорею и  прочую  гадость. Вы бы в вендиспансер обратились и обследовались. Посоветую Якову Максимовичу без справки вас к работе не допускать.

— Пошел ты - ы!.. — оттеснил  его с пути главспец.

— Не забывайтесь, это вам, половой разбойник,  может дорого стоить,— пригрозил вдогонку Лев Борисович.

С того момента, когда в отделе прошел слух, что Шлейман собирается на пенсию,  на его  место обозначились два  претендента — Райков  и Каштан, отношения между ни не то, чтобы испортились,  но стали официально сухими, напряженными.

«Лев Борисович из кожи вылезет, чтобы его чаша весов в этой ситуации перевесила,— с тоской подумал Андрей Захарович. — Хотя теперь и без того ясно, что мои  шансы равны нулю, а перед  ним никаких препятствий. Побыстрее  бы сдать дела Натану Сергеевичу и в отпуск».

Войдя в свой кабинет, он приблизился к сейфу, намереваясь достать папку с жалобой Гвоздева, но телефонный звонок заставил возвратиться к письменному столу.

— Андрей Захарович!  — услышал он твердый голос Шлеймана.— Мы тут с Львом Борисовичем  посоветовались. Будет верно, если вы  напишите заявление  об увольнении по собственному желанию...

— Но-о, у вас нет  на того веских оснований,— опешил  Райков.

— Никаких “но”. Если не согласны,  тогда я вас уволю по статье за нарушение  трудовой дисциплины и подрыв репутации, публичную дискредитацию  отдела. После такого скандала никакой суд вас не восстановит. Ничто не мешает вас уволить и по сокращению штатов. Выбирайте?

— Это  жестоко и несправедливо, Яков Максимович.

— Считайте, как вам угодно. О последствиях следовало раньше подумать. Я своих  решений не меняю. Давеча  вы сами грозились заявлением. Вот я и удовлетворил  вашу  просьбу. Не обессудьте.

— Это на  вас  Лев  Борисович  повлиял, чтоб устранить меня, как соперника, — тщетно взывал Райков. — Но вы же знаете, что я на высокие должности  не претендую?

— Не имеет значения. Ваш аморальный  поступок получил слишком большой резонанс. Поэтому наказание адекватно содеянному.  Дела  сдайте Натану  Сергеевичу.

Андрей  Захарович попытался возразить, но Шлейман положил трубку. “После появления в кабинете  завотделом соперника  исход был предрешен,— с настроением обреченного подумал он. — Лев Борисович, коварный еврей,  сознательно   спровоцировал  конфликт. Зная его характер и  повадки,  не сложно было предположить, что он максимально использует  выгодную для себя ситуацию».

Ни для кого не было секретом, что он из соображений будущей карьеры еще в далекой молодости предпочел фамилию жены, также сотрудницы отдела. Намеревался, было мигрировать в  Израиль, но решил, что там, среди себе подобных ушлых евреев, меньше шансов развернуться и сделать карьеру. Слишком тесно стало под  знойным солнцем земли обетованной. Можно стать пушечным  мясом  в бесконечной борьбе с палестинцами и арабами или жертвой теракта.

“ Это еще  не фиаско,  я постою за себя. Надо посоветоваться с Баулиным, а  Инне пока ни слова об увольнении. Если спросит, то мол, нахожусь в отпуске без содержания,— решил  он,  отлично  понимая, что этот обман  продлиться недолго. —Обгадит  дерьмом и  проявит усердие, чтобы приказ об увольнении был опубликован в прессе, как оперативная реакция на критическую статью.”

Телефонный  звонок оборвал его размышления. “Кому это неймется? — он  не торопился сиять трубку, считая, что его служебные обязанности уже исчерпаны.— А вдруг  Яков  Максимович  решил повременить с  увольнением? Скажет, что  погорячился, с кем не бывает?“

Поколебавшись несколько секунд, Андрей Захарович  поднял с рычагов аппарата трубку и  сурово  отозвался:

— Райков  слушает.

— Андрей  Захарович, Андрей  родной! — донесся взволнованный девичий голос, в  котором он  с радостью признал Яну.— Господи, наконец  то,  я до вас дозвонилась. Подумала, что вас уже уволили из-за этой грязной статьи в газете «Курьере».

— Правильно подумала.

— Ой, простите меня, глупую. Я не знала, что они так подло с нами поступили. Я прочитала  в  газете и  мне стало дурно и ужасно. Это все из-за меня, я вас соблазнила  своими чарами …

— Яночка, не казни себя, твоей вины  нет.

— Если бы я только знала, если бы знала...

— Я не жалею  о том, что между нами произошло, — искренне  признался он?

— Правда? Я тебя нежно  обнимаю, Андрюша,— услышал он ее трепетный голос.

— Я тоже и  прошу тебя, умоляю, уходи из того гадюшника. Не губи свою юность и красоту.

— Уже ушла, — с радостью сообщила  Пунцова.— Сразу после твоего отъезда. Игорь, скотина, пытался меня накачать наркотиками и изнасиловать, но я не далась. Он  всех девчонок в страхе держит, принуждает к сексу  и  разным извращениям. Вместе с сожительницей  Оксаной превратил  салон  «Шик  & блеск» в дом терпимости, в шок и блуд, чтобы  разных  влиятельных чиновников и депутатов ублажали.

— Чем же ты  теперь занимаешься?

— Продаю книги. Чейз, Сименон,  Маринина, Донцова  и другие авторы детективов,— с грустью  ответила  она.— Другой работы нет. Покупают  неважно, людям сейчас не до книг, когда  денег на лекарства, хлеб, молоко  и другие продукты питания не  хватает.

— Держись, Яночка, родная, не отчаивайся. Что-нибудь придумаем,— обнадежил  Райков.— Возможно,  скоро встретимся. Я за тобой очень соскучился. Мне надо кое с кем поквитаться. Но об этом и нашем разговоре никому ни  слова. Договорились?

— Договорились. Жду тебя, Андрей, —  обрадовалась она. — Очень скучаю, ты мне дорог.

— До свидания, Яночка.

— До встречи, родной.

Несколько секунд он  сидел неподвижно, находясь под впечатлением от разговора. «Не слишком ли я доверяю Пунцовой? Ведь ее мог подбить на этот звонок Каморин,  чтобы  узнать  план моих действий.  Заплатил ей сотню-другую долларов и спектакль состоялся. Нет, Яна  на измену, предательство неспособна. В ее голосе не было фальши, только искренность и нежность. Я  ей  не безразличен».

Райков воспрянул  духом. Не терял надежды, что полоса неудач  пройдет и он  обретет силы, чтобы выстоять под ударами обстоятельств и нанести ответный удар  своим обидчикам.

 “Нет  худа без  добра,— размышлял он.— Теперь у меня масса свободного времени и  надо его разумно использовать”.

                     15. Со свитой по рынку

— Что там у нас на рынке? Сильны ли позиции? — спросил Хлыстюк  у Каморина, когда в воскресный полдень они остались наедине в кабинете. Телохранитель Бакаев поджидал их в пустой приемной.

— На центральном рынке? — переспросил советник.— Да,  как вам сказать, большого прогресса нет. Парамоша  жалуется, что товарно-денежный оборот уменьшился. Мол,  кризис, инфляция, девальвация...

— Ишь, ты хренов экономист-финансист,— усмехнулся Савелий Игнатьевич.— У Парамоши имидж нехороший. Всего семь классов образования, а наловчился шпарить терминами, как большой ученый. Он, наверное, позабыл, кто его поднял из грязи в князи, сделал директором рынка. Бомжевал бы, да в мусорных бачках, как другие рылся. Придется ему  популярно объяснить, что есть еще, как написал Маркс, прибавочная стоимость. Он ее, еще та устрица, наверняка в виде долларов в чулок прячет, а то и  валютный счет за кордоном открыл.

— Да, хитер проныра. Старается ускользнуть из-под контроля, —  сообщил Игорь Глебович. —  Отбился от рук, избегает встреч. Все жалуется, что занят  по горло, едва концы с концами сводит.

— Срочно надо привести его в чувство. И чем раньше, тем лучше, а то накопит валюту и сбежит за бугор,— сказал Хлыстюк, приподнявшись с кресла.— Сейчас вот и нанесем  дружеский визит  Парамоше. Окажем этому  прохиндею высокую  честь.

— Может его лучше вызвать или доставить в кабинет и пропесочить, как следует?— предложил советник.

— На звонки не отвечает. Никогда его на месте не застанешь. Как в воду канул,— посетовал начальник.— Пусть для него наш  визит будет полкой  неожиданностью, как снег на голову. Заодно  совершим экскурсию  по рынку. Поглядим, как живется-можется торговому люду. Надо, как говорили классики, быть поближе к массам, понимать их  бытие, а значит и настроение, жить заботами простых и смертных.

— При вашем уме и энергии, Савелий Игнатьевич, не слабо и за кресло президента  потягаться,— польстил начальнику  советник.

— Может,  когда и  потягаюсь, —  улыбнулся Хлыстюк. — Не боги горшки обжигают. Всему свое время. Сейчас там донецко-макеевская братва жороводит.. На белом коне  тот, у кого капитал и власть. Такая вот  интересная  демократия. С голыми идеями не стоит рыпаться.

Перед тем, как  покинуть кабинет Савелий Игнатьевич  позвонил  начальнику  горотдела  Госавтоинспекции:

— Через десять минут я буду на рынке. Обеспечьте свободный проезд к центральным воротам. Наведите порядок на прилегающей площади.

— Будет сделано, Савелий Игнатьевич,— ответил  майор.—  Обеспечим  вам «зеленый коридор».

Действительно  ГАИ сработало оперативно. Едва разместились — хозяин на заднем сидении, а Бакаев рядом с водителем «Mazda». Советник  сел за баранку своей  «Оки», как во двор с сиреной и фиолетовой мигалкой проблеском въехали милицейские  «Жигули». Старшина-водитель остался в машине, а молодцеватый офицер бойко представился:

— Госавтоинспектор, лейтенант милиции Суржий.

— Давай, лейтенант, вперед и с песнями, на рынок,— пошутил хозяин. “Жигули” лихо развернулись и выехали на улицу, ведущую к рынку. Звук сирены  заставлял встречных водителей  прижимать свое авто к обочине. Старшина смело двигался  на красный сигнал светофора и никто из водителей не отважился  пересечь ему дорогу.

Хлыстюка распирало от осознания собственного величия и гордости. Эти  приятные эмоции он всегда испытывал при приближении его персонального авто со спецномерами  к постовым гаишникам, усердно бравшим под козырек. А водители прочих транспортных средств, не дожидаясь сирены и проблеска маячка, послушно прижимались к обочине, сбавляли скорость и даже останавливались, чтобы не создавать  помехи для его проезда.

А ведь еще года три назад он был такой же, как и они, серой безликой  биомассой. После того, как его с позором изгнали с рыбоконсервного завода за кражу нескольких  осетрин, Савелий Игнатьевич оказался не у дел, безработным. С репутацией мелко уголовного элемента, вора, задержанного охраной с поличным, ни один из руководителей предприятий ни рискнул больше брать его на работу. Тем паче, что он  не соглашался на рядовую, а нагло претендовал на  солидную должность в отделах снабжения и сбыта продукции, где было немало возможностей для хищений и афер, т. е.  весьма доходное место. Но, увы, фортуна тогда ему не улыбнулась, хотя и удалось, как это случалось и ранее, выйти сухим из воды, избежать уголовного наказания .

В течение года Хлыстюк вынужден был на старом «Меrcedes» заниматься частным извозом, чтобы сводить концы с концами. В ту пору он  похудел, спал с лица, однако  чрезмерных амбиций  не утратил. Отличался от других кирпал гонором, наглостью и снобизмом. Игнорируя элементарные правила, порядочность, он стремился при каждом моменте вне очереди перехватывать выгодных пассажиров. И за эту наглость и хамское поведение был, как сидорова коза, бит водителями.  До сих пор в его ушах звенит окрик: «Куда прешься, жлоб!? Становись в очередь, как все». Огрызнулся и получил промеж глаз.

Он не любит  вспоминать этот эпизод из своей бурной криминальной биографии. Ему куда приятнее резких падений неожиданные крутые взлеты. Они начались после близкого знакомства с местным авторитетом,  державшим с братками под своей «крышей» рынки, питейные и другие прибыльные объекты и заведения. Он с учетом того, что  отставной козы барабанщик Хлыст приобрел «липовый» диплом  Донецкого института советской торговли, посадил его в кресло директора центрального колхозного рынка, а затем финансово и организационно обеспечил ему победу на выборах мэра города. Позже, заматерев, одержимый местью, новоиспеченный градоначальник  горел желанием  руками крутых бандитов разобраться и наказать своих обидчиков – водителей. Но тех вовремя предупредили они уехали за пределы города.

Однако их коллеги поплатились — Хлыстюк увеличил налог на патент и  денежные сборы за этот вид предпринимательской деятельности. Круто он обошелся  и со своим благодетелем, опрометчиво согревшим ядовитую змею на груди. С помощью наемного киллера он отправил  своего спонсора и протеже на тот свет. Но вначале заручился поддержкой спикера крымского парламента и начальников правоохранительных ведомств Крыма, которые на выездном заседании нагнали страх на депутатов горсовета, представлявших  мелкие криминальные группы и предпринимательские структуры.

К тому моменту с депутатов местных советов был снят иммунитет неприкосновенности и  поэтому под угрозой возбуждения уголовных дел они разбежались в страны ближнего и дальнего зарубежья. Так в одночасье с помощью влиятельных покровителей Савелий Игнатьевич стал полновластным и безраздельным хозяином территории. Быстро установил личный контроль за прибыльным бизнесом, обложил руководителей предприятий, предпринимателей поборами для личного обогащения под дымовой завесой «заботы» о процветании города.

 Вот тогда и угораздило авторитета и других его изгнанных депутатов – соратников, срок полномочий которых к тому моменту истек, нелегально возвратиться в город. В отличие от других братков, тот начал качать права,  справедливо требуя от мэра своей доли от прибыли и компенсации за затраты на выборную кампанию. В итоге был ликвидирован, а его коммерческие структуры перешли в собственность Савелия Игнатьевича. Такова жестокая логика бандитской морали. В ней, как и в грязной политике нет друзей, а есть интересы, которые в основе действий и кровавых разборок.

Привлекая  внимание прохожих кортеж в составе «Жигули», «Mazda» и неказистой «Оки» подъехал к центральным воротам и  остановился на заблаговременно освобожденной площадке.

— Какая-то  шишка пожаловала, — донесся до  слуха  начальника людской гомон.

— Наверное,  из крутых куркуль, всех потеснил,— угрюмо проворчал старик — водитель зашарпанного «Запорожца-369» . И следом, ублажая слух Савелия  Игнатьевича и,  опережая его вальяжное шествие по торговым рядам,   прошелестело:

— Сам Хлыстюк,  Хлыст, хозяин пожаловал.

Впереди, раздвигая  по  сторонам прохожих,  шел  Каморин, в двух шагах за ним Савелий Игнатьевич в черном кожаном пальто и ондатровой шапке. Рядом — настороженный Бакаев в расстегнутой куртке с  рукой на ремне, готовый в любой момент выхватить пистолет из кобуры, спрятанной на боку. Их неизменно по приказу Хлыстюка сопровождал его личный фотограф Семен  Зельц, постоянно настаивавший на том, чтобы его величали фотохудожником. Ему был предоставлен отдельный офис, солидная зарплата и все  расходы на фотолабораторию и материалы из городского бюджета.

Несмотря на пожилой возраст,  Семен  проявлял завидную прыткость и усердие. С каких только точек и в каком ракурсе он не снимал своего благодетеля, возомнившего себя чуть ли не Сталиным, у которого был личный кинооператор. Был издан красочный фотоальбом со снимками, на которых начальник был запечатлен в кампании двух президентов во время разрешения конфликта вокруг косы Тузла, что в Керченском проливе, и в других ипостасях, разве, что не на унитазе или в неглиже.

Вот и сейчас вездесущий  Зельц  пребывал  в творческом экстазе. Он, вооруженный современной оптикой, забегал то  слева, то справа, то по центру. Если бы имел крылья, то воспарил бы, дабы запечатлеть босса с высоты птичьего полета, и усердно щелкал затвором фотоаппарата.  Савелий Игнатьевич,  обуреваемый  манией величия, испытывал восторг от значимости своей персоны, представленной  на  огромных бигбордах в самых оживленных местах города.

За прилавками  под навесами ушлые  продавцы предлагали овощи и фрукты: картофель, лук, чеснок, капусту, яблоки, груши,  виноград, бананы, киви, гранат и другие  дары полей и садов.

Смуглолицые кавказцы, разложив лимоны, мандарины, апельсины, хурму и гранат, зазывали  отведать цитрусовые:

— Покушай,  не проходи мимо, карош  фрукт, поштучно и оптом, убивает птичий грипп,  много витамин...

— Ешь сам свои лимон, мандарин и гранат. Цены, ни стыда, ни совести, — вздохнула  старушка  с лицом, как моченое яблоко в шерстяном платке.— На мою пенсию не разгонишься. На хлеб и  молоко не хватает.

— Не хочешь лимон, иди  не  пугай  покупателей,— отогнал ее  смуглый продавец-кавказец  со смолисто-черными усами.

— Надо изучить, какой нам от них  прок? — велел начальник.— Если никакого, то убрать с рынка, чтобы не раздражали пенсионеров. Без них бананов  и ананасов хватает.

— Горячий народ,— заметил Игорь  Глебович.— С ними надо осторожно,  чтобы избежать беспорядков.

— Покипят и остынут, найдем управу.

Приблизились к рядам, откуда  повеяло рыбным запахом. На прилавках, в бочках и мисках находилась свежая, свежемороженая, соленая, вяленая  и копченая рыба. Продавцы настороженно взирали на необычных посетителей. Зорким взглядом  Хлыстюк  подметил лоснящиеся желтым жиром балыки  из осетра и белуги.

— Шалят браконьеры, до дна выгребут Азовское море,— проворчал он.— Раньше краснюка днем с огнем на рынке не сыщешь, а  нынче оборзели. Надо бы навести  порядок. Милиция мышей не ловит... Рыбинспекция  дремлет или крышует браконьеров.

— Тяжелая это задача, Савелий Игнатьевич,— произнес советник.— Запретить лов  ценных пород рыб сложно, а вот установить контроль  за ее реализацией необходимо. Большие деньги, наверняка, и Парамоше отстегивают. А он, жлоб, с нами не делится.

— Ничего, возьмем мы его за жабры, как осетра, — пообещал  хозяин, подмечая, что в рыбных рядах: ставрида и скумбрия, пиленгас, кефаль и чуларка, камбала глосса и барабулька, сельдь  и окунь. А вот и традиционный товар — бычки, хамса, килька и тюлька, серебристый сарган.

— Дожились, хамса и тюлька на вес золота, — запричитала неопрятная старуха-нищенка.— Ох,  времечко настало. Раньше хамсу на каждом углу по двадцать копеек продавали.  На фермы коровам и свиньям на корм грузовиками отправляли. Ешь, не хочу, а нынче все мафия  под себя подгребла. Бедному человеку  в этой бандитской стране некуда податься, одна дорога — на кладбище...

И пошла, зажав в желтом  сухом кулачке несколько ржавых хамсин,  восвояси, крестясь и оглядываясь. Привлеченная шумами набежала стайка  детишек – попрошаек.

— Дяденька, дай денежку на хлеб,— канючили они вразнобой, шмыгая сопливыми носами, оборванные и в сбитой обувке.

— Кыш  отсюда, мелюзга,— замахал на них Каморин.

— Не скупись, дай им мелочь, — велел хозяин и советник, нехотя, залез в глубокий карман, выгреб копейки и высыпал их на блестящий рыбьей чешуей прилавок. Детвора, крича и отталкивая друг друга, налетела, как голодные воробьи,  на  россыпь зерен.

Чиновники в сопровождении Бакаева вошли под  шатер крытого рынка.  Здесь шла торговля мясом, салом, разносолами и прочими продуктами питания. От цветочных рядов  исходил аромат роз, хризантем, гвоздик и других цветов.

— Ты что, старая, в два раза цены на мясо и сало взвинтила?! — резко остановился Савелий Игнатьевич, вперив взгляд в ценники, написанные корявым почерком. — Это же наш национальный продукт, достояние и гордость державы, а ты , старая устрица, с простого народа три  шкуры  дерешь? Ни стыда,  ни  совести…

 — Ты  и сам, я  гляжу не первой свежести, давно уж не жених, хотя и морда лощеная, — не осталась в долгу острая  на язык дородная женщина  с плоским, как блин лицом, стоящая в фартуке за  прилавком.

— Молчать, баба  базарная, рязанская!  Прикуси язык, здесь тебе не митинг! — оскорбился, побагровев,  хозяин. — Я сейчас живо прикрою твою лавочку, полетишь к чертовой матери со своим салом и мясом. Спекуляцию здесь разводишь. В былые времена загремела бы под фанфары, хотя и теперь не поздно привлечь  к административной ответственности и  оштрафовать, чтобы другим спекулянтам неповадно  было драть шкуру  с покупателей.

— Ой, ой, испугалась, — усмехнулась  женщина и с ехидством  изрекла. — Сейчас нет такого понятия  «спекуляция», а есть «предприимчивость» и «бизнес». Кто  как может, так на жизнь и зарабатывает. Да кто ты такой, откуда взялся, чтобы мне рот затыкать и указывать?  Щас у нас демократия, что хочу, то и говорю. Больно много вас, начальников-погонял  развелось  и все на шее трудового народа сидите, кровососы.

— Кто, кто? Я ваш начальник! — вскипел Савелий Игнатьевич. — Ты что же телевизор  не смотришь, газеты не читаешь и радио не слушаешь? Нет дня, чтобы меня не показывали на экране, не публиковали фотографии в  газете  и  не звучал мой голос в эфире …

— Ой, простите, извините меня, господин или пан  большой начальник, — виновато улыбнулась  женщина. — Я  ж не знала кто вы такой, в первый раз увидела. Торчу  до отупения  здесь с  утра до вечера. Домой приду и от усталости с ног валюсь, ни  до телевизора и  газет. Поэтому и не признала вас. Простите, глупую бабу. Уж теперь  то я вас надолго запомню и при встрече раскланиваться буду.

 — Надеюсь, — потеплел голос  чиновника. — А цены придется снизить, иначе оштрафую.

— Я бы и рада, чтобы охотно раскупали, — призналась она. — Да не мой это товар. Есть хозяин – барин, мой работодатель, а я лишь простой реализатор. Прикажет он бесплатно раздавать, так я с большим удовольствием, много людей  живет впроголодь, особенно пенсионеры, беспризорники и бомжи. Хозяина тоже  можно понять, корма нынче дорогие и почти все поголовье животных вырезали, вот цены и подскочили, никто не станет себе в убыток работать.

— Вырезали, вылизали …, — снова нахмурился  Савелий Игнатьевич  и  зацепился взглядом за шматок. — А это что такое? Шкурка нутрии, водяной крысы?

— Нет, это тонкое,  в один палец, сало от двухмесячного поросенка, — возразила продавец  и пояснила. — Он долго болел, не рос и, чтобы задарма не переводить корма, хозяин его прирезал, а то бы через день-другой околел …

— Так вы еще и дохлятиной торгуете?! — возмутился Хлыстюк. — Без санитарного  контроля.

— Контроль есть, вот оттиск печати, — всполошилась реализатор, пожалев о том, что слишком  откровенничала,  указала на синевато-фиолетовый  штамп на свиной коже. Но он словно загипнотизировал ее и она, не дожидаясь вопроса, продолжила:

—Хозяин давеча пожаловался, что  по приказу какого-то Хлыста рэкетиры постоянно совершают поборы, от каждого предпринимателя требуют дань на благоустройство города и другие затеи. А те, кто отказывается платить, имеют потом большие проблемы  с налоговой милицией и другими компетентными органами  и в конце концов разоряются. После каждого из таких массовых  поборов, чтобы не прогореть, повышают цены на разные товары и поэтому  выезжают за счет покупателей.

— Это гнусная клевета! — грубо оборвал  начальник. — Я твоего работодателя за такие сплетни в порошок сотру.

— Игорь Глебович, — обернулся  Савелий Игнатьевич к советнику. — Запиши имя этого ушлого работодателя и разберись с ним, как положено. Он с покупателей три шкуры дерет, надо и с него, хоть одну содрать. Подозреваю, что он и рыночный сбор не платит.

— Обязательно разберемся, — с готовностью откликнулся Каморин, достал из кармана блокнот и ручку  и подступил к женщине. — Назови  своего благодетеля.

— Я боюсь, он велел никому не называть, а то в шею выгонит, —  прошептала  женщина. — Хоть какая работа, а так с голоду помру. Двое детишек  дома, кормить и одевать надо.

— Ладно, оставь ее в покое, — махнул рукой  Савелий Игнатьевич. — Она, как та  партизанка, ничего не скажет. Возьмем за жабры Парамона Кузьмича. У него на всех  торгашей подробная информация.

— Расколется, как орех, — подтвердил советник и они последовали дальше, бегло обозревая торговые ряды.

— Ну, что, рынок живет и процветает. Хотя продавцов больше, чем покупателей, однако сбор есть и немалый,— подвел итог Савелий Игнатьевич.— Поэтому хитрит Парамоша, лапшу нам на уши вешает, рынок  по-прежнему, доходное место. Надо его взбодрить. Пошли.

Директора в его роскошном под красное дерево офисе  они не застали. У компьютера за столом сидела красивая блондинка - оператор.

— Где Парамон  Кузьмич? — спросил хозяин.

— Минут десять назад  уехал по неотложным делам,— ответила девушка.— Его трудно застать, он — деловой человек. Запишитесь на прием и  только недели через три он сможет вас принять. Очень много желающих с ним пообщаться.

— Все мы деловые, не бездельники,— хмыкнул Савелий Игнатьевич. — Я ему сам  устрою  показательный прием.  На четвереньках ко мне приползет. Развел здесь бюрократию, как к президенту не пробиться.

— Вы бы, гражданин, заранее  позвонили, предупредили о своем посещении. Он вас  не вызывал?

— Не хватало, чтобы  мелкая  сошка  нас к себе на ковер  вызывала,— оскорбился  советник.

— Куда его черт понес? — не сводя  шальных глаз с нежного лица блондинки, поинтересовался  чиновник.

— Он мне не докладывает,— поджала, обидевшись, капризные губки девушка и уставилась в монитор.

— Я же вам, Савелий  Игнатьевич, говорил, что Парамоша неуловим, как хорек. Пронюхал, что мы  приехали и быстро слинял. А в следующий раз больным  прикинется, хитрющий жлоб. Пора его в шею гнать. Помяните  мое слово,— сказал Игорь Глебович.

— Надо было его  сразу арестовать,— с досадой ответил  Хлыстюк.

— Кого арестовать?  Вы из милиции или  прокуратуры? — всполошилась девушка, зардевшись румянцем.

— Я пошутил, деточка-конфеточка,— ласково произнес Савелий Игнатьевич с вожделением глядя  на красавицу.— Умеет  старый  пройдоха, кадры подбирать. Как зовут тебя, ангелочек?       

— Альбина. Я здесь всего месяц работаю,— ответила она и трогательная улыбка  коснулась ее нежного, словно  персик, лица.

 — Альбиночка,  личико у тебя симпатичное, а как с фигурой? Встань-ка и пройдись, — велел Хлыстюк  и она не посмела ослушать. Встала из-за стола и прошлась перед  его взором. Стройная, изящная...

— Хорошая, прекрасна, —оценил он.  —  Могу предложить тебе  шикарную  работу топ-моделью в салоне красоты, будете по подиуму прелестными ножками топать, показывать модную одежду от знаменитых фирм. Подумайте, такой шнс редко выпадает?

Многозначительно улыбнувшись,  добавил.— Очень денежная работа. Здесь возле старого ловеласа быстро истаскаешься и  зачахнешь, ав салоне расцветешь майской розой.

— Я  подумаю, но Парамон Кузьмич  меня не отпустит.

— Пусть только посмеет  не отпустить, было бы только твое  желание. Все в моих руках.До скорой встречи юное очарование. 

 Озадачив девушку,  они вышли из директорского офиса.            

— Ты ее любой ценой  перемани в наш  салон красоты. Она рождена для любви и ласки, а не канцелярской работы, — заметил босс.

— Савелий Игнатьевич,  так у нас  и так полный цветник, на любой вкус:  блондинки, брюнетки, шатенки, мулатки, метиски  и тонкие, и звонкие, изящные и пышные … перебор?

— Этот товар вор все времена в цене. Кого-нибудь из старых приевшихся выстави  по причине профнепригодности и вредного характера, а Альбину устрой с комфортом. Мое слово — закон!

Советник не стал перечить, лишь с досадой сообщил:

— Оплошность мы допустили, тактическую.

— Какую именно?

— Надо было тихо подъехать, без эскорта и сирены, — ответил  он.— Тогда бы  Парамон  от нас не ускользнул. Взяли бы тепленького. Ну, ничего, чем  бы дитя  не тешилось.

— Альбину у него обязательно забери,— велел Савелий Игнатьевич.— Красивая,  очаровательная девочка. Да поторопись пока ее старый хрыч в свою  постель не заволок. Споит, накачает ее наркотой  и пойдет девка по рукам. Обидно будет.

— У вас, Савелий Игнатьевич, на  женщин  глаз наметан,— улыбнулся Каморин. — Она мне и самому  приглянулась. Застенчивая, а значит   непорочная,  глаза редкие, малахитовые... Где-то отыскал  это сокровище?

— Да, не перевелись еще прекрасные создания,— повеселел чиновник. — Согревают  сердце. Без них бы жизнь померкла. Сколько нам еще судьбою  лет отпущено, одному Богу ведомо. Поэтому грешно себе отказывать в земных удовольствиях.  На том свете ничего не будет. Мрак,  прожорливые черви, небыль.

— Мрачные у вас мысли, Савелий Игнатьевич,—  передернул плечами советник.

— Жизнь — суровая  штука. Полна  всяких неожиданностей.

              16. «Позолоти  ручку, красавец…

Савелий Игнатьевич в сопровождении  свиты   вышел  из  павильона  крытого рынка и, не задерживаясь  у  прилавков, направились к авто.

— Позолоти ручку, красавец,— у ворот рынка  пристала к Хлыстюку молодая смуглая цыганка  в широкой  цветастой  юбке, веером колыхнувшей из-под овчинного  полушубка. Голову с черными  локонами волос  обрамлял  платок-паутинка. На изящной шее нить янтарных бус.

— Пошла прочь, зараза! Здесь тебе не табор!— прикрикнул на нее советник, оттеснив руками. Ему  помог Бакаев.

— Сам  ты зараза, холера тебя забери!— не осталась в долгу цыганка.

— Погоди. Игорь, пусть говорит. С ними ссориться опасно, могут наслать порчу, проклятие, —  босс остановился, словно под  воздействием  гипноза. “Чертовски красива эта цыганка — дитя степей и табора. Дикая, темпераментная, загадочная … Экзотика. Она могла бы  своим темпераментом оживить наш  «Шик & блеск ». Да буйный нрав и традиции  дикого племени не позволят ее соблазнить. Цыгане мстительны.”

—Позолоти руку, начальник, молодой и красивый,— повторила она, уловив откровенную заинтересованность в глазах  начальника.

—Танцевать и петь умеешь? — спросил он.

—Все умею, и петь, и танцевать, и особенно гадать, судьбу предсказывать,— улыбнулась она, околдовав черными агатовыми  глазами.— И любить тоже умею. Горячо и страстно.

— Это хорошо,  озорные мне нравятся, Земфира.

— Я — Жизель.

— Жизель?— удивился Савелий Игнатьевич.— А я грешным делом полагал, что если цыганка, то обязательно Земфира, как у Пушкина. А ты значит, Жизель, как в знаменитой опере.

— Опера, менты  мешают делать бизнес,— поняв его по своему, пожаловалась она. — Запрещают  торговать водкой и сигаретами, словно отару овец, гонят  с рынка.  Прикажи, чтобы не мешали бизнесу.

— Дети  у тебя есть?

— Нет, молодая я,  пятнадцать годков.

— Пятнадцать? Да, ты готовая невеста,— подивился Хлыстюк  и подумал, что если удастся  сманить в «Шик & блеск», то  пусть цыганские романсы поет  и  танцует, как в давние времена.

— Начальник, не скупись,— подала голос Жизель.— Я знаю, ты богатый человек. Дай руку, всю  правду расскажу.

Он  невольно протянул левую руку. Она своими тонкими пальцами обратила ее ладони вверх. Долго изучала линии, беззвучно шевеля губами и прожигая черными зрачками.

— Ну, что там, колдунья? Говори, не томи душу, — вздохнул  нетерпеливо  Савелий Игнатьевич.

— Положи деньгу,— велела  смуглянка.

— Губа не дура! — ухмыльнулся он и взглянул на советника.— Подай  ей доллар или евро.

— Нет, свою  деньгу, — возразила гадалка.— Так надо, чужие деньги правду  не откроют.

Савелий Игнатьевич отыскал однодолларовую  купюру и отдал Жизели. Она ловко выдернула из его  головы несколько волосинок и завернула в купюру. Уставилась в нее загадочным  взглядом.

—Чем порадуешь, черноглазая бестия? Что ты видишь? — решил покуражиться Хлыстюк, а Зельц усердно щелкал  фотоаппаратом.

— Черную, как сажа,  ауру и тяжелую карму, — не моргнув глазом, ответила цыганка.

— С чего бы это черная, ведь я светлый, почти блондин?

— Грехи за  тобой водятся.

— Ха-ха-ха, ты мне скажи, за кем нет грехов? Если насчет секса, то кто из нас не грешен? Бабы подо мной кричали, визжали и стонали от удовольствия, — признался он, явно флиртуя,  скользнул цепким взглядом по ее смуглой упругой груди, выпирающей из-под ярко-желтой  кофты, тонкой талии и округлым бедрам за многослойным веером разноцветных широких юбок. — Поди,  уже успела попробовать «райское яблочко»?

И в тот же миг почувствовал на себе ее магический и жгучий взгляд агатово-черных зрачков. Каморин  заржал, оскалив  крупные зубы, а другие участники свиты рассмеялись, выразив солидарность с хозяином.

 «Неплохо было бы с этой горячей кобылкой позабавиться в сауне, — подумал  Савелий Игнатьевич. — В моей коллекции такой экзотики,  чуда природы еще нет. В ней таится какая-то неведомая  загадка и сила, влекущие чары сладострастия».

— Среди  баб были и  те, которых ты грубо насиловал. За тобой тянутся кровавые дела, — Жизель оборвала его похотливые мечтания. — Многих ты за свою жизнь обидел…

— Что ты  плетешь, ведьма?! — разозлился  Хлыстюк.

— Порча  на тебе. Кто-то проклял тебя и весь твой род. Загинешь от несчастного случая или смертельной болезни.

От такого прогноза у него отвисла нижняя челюсть. Но собравшись с духом, ответил:

— Типун тебе на язык. Если ты такая мудрая, то сними эту порчу.

— Пятьсот долларов за сеанс.

— Кукиш тебе с маком, — ловко свернул он фигу, сверкнув крупным перстнем с огненно-красным рубином.

— Вспомнишь, да будет поздно. Жизнь дороже любых денег. От смерти ничем не откупишься, — укоризненно покачала головой ворожея.

— Не дождетесь! — с гневом воскликнул Хлыстюк и велел. — Каморин, срочно свяжись с дежурным по УВД. Пусть вышлют наряд милиции и арестуют эту мошенницу суток на пятнадцать, чтобы прикусила свой острый язычок. А деньги и другие ценные вещи конфискуют.

— Эх, не жилец ты, не жилец, — словно заклинание прошептала  смуглянка, прячась за спинами соплеменников.

— Не серчай, начальник, отмени свой приказ. Нельзя Жизель трогать, она дочь цыганского барона, — подступила к нему старая седовласая  цыганка. — Правду тебе сказала, смерть по пятам  ходит.

— Не знаю никаких баронов. В городе один хозяин — я!

 —Ждет  тебя  дальняя дорога, —вновь подала голос Жизель.

— Ох, и удивила, так и я гадать умею,— рассмеялся он. — Хоть и не цыган, но тоже кочую..Эх, старость  меня дома не застанет, я в дороге, я в пути...Скажи-ка,  куда, в какой город командировка? В Киев, Москву, а может в Лондон или Париж? Вот тогда поверю в твое волшебство.

Так  в какой город? Может, вместе  и отправимся, ты веселая, с тобой не скучно будет. Только одно мое слово  и  цыганский барон тебя отпустит на все четыре стороны. Я ему за тебя богатый калым дам.

— Не поеду я с тобой в эту командировку, — твердо заявила она. — И не смейся, начальник, от судьбы не уйдешь и не откупишься. Она свыше дана  и человеку неподвластна.

— От какой судьбы? Не темни. Когда командировка?

— Я тебе не скажу, ты злой человек, — попыталась  она спрятаться в обступившей  их толпе.

— Погоди,— схватил ее за руку Хлыстюк.— Этот номер не пройдет. Меня еще никто вокруг пальца не обводил и у тебя не получится. Говори, в какой город командировка?         

Привлеченная шумом толпа все увеличивалась. Рядом щебетали цыганки с малолетними детьми.

— Скажи ему сама Жизель,— велела старая  цыганка.

— Ждет тебя начальник, дальняя дорога, — произнесла с тоской в голосе  юная  гадалка.

— Это я уже слыхал. Кроме дорог и гадания придумай что-нибудь оригинальнее. Ведь у каждого своя дорога, — перебил он. — Ты пургу не гони, а скажи конкретно.

— Оттуда нет возврата,— обожгла она  чернью  зрачков.

— Как это нет возврата? — опешил Савелий Игнатьевич, словно его ударили обухом по голове. — Меня что, на повышение заберут? Чувствую, что достоин, давно мечтаю поработать в Киеве, нардепом в парламенте или  министром в правительстве.

Обвел  затуманенным взглядом враз притихшую  толпу и  вдруг его осенила  страшная догадка:

— Как это нет  возврата? Мне что ль теперь гроб и венки готовить? Значит дорога на кладбище?

— Как хочешь, так и понимай,—  почувствовав на себе угрожающий взгляд мужчины, Жизель  опять спряталась за спины своих соплеменниц.

— Что ты накаркала, ведьма! — взорвался Савелий  Игнатьевич.— Это мне нет возврата? Не дождетесь! Я  ваш  цыганский бизнес  вместе с конями и кибитками пущу по ветру. А то вконец обнаглели, скоро своим лошадям  золотые зубы ставить будете. Развелось гадалок, как блох, настроение отравили.

Лицо побагровело, глаза холодные и злые,  пальцы сжались в кулаки. Он  искал взглядом Жизель, но ее и след простыл.

 —Чушь собачья, — подал голос  Бакаев,  оттесняя  ромов.

— Конечно, чушь,— отозвался Хлыстюк,   осознавая, что  проклятие, как и добрыое пожелание, способны материализоваться. Ему вдруг стало не по себе, ноющая  боль проникла в сердце. 

 —Не сердись,  начальник,— глуховато проговорила  старая с землистым цветом лица цыганка.— Она  правду сказала.  Многих ты обидел, но цыган не обижай. Мы мирные люди, горя никому не причиняем,  живем, как можем, не  нарушаем своих древних традиции и  обычаев  и не тебе нас судить. Жизель не  тронь,  барон  обид  никому не прощает.

— Пусть  своему  барону лапшу на уши  вешает, — огрызнулся Хлыстюк и обернулся к советнику.— Вызвал наряд  милиции?

— Да, минут через десять будут на месте.

— Пусть разгонят этот  табор.

— Будет сделано.

 — Отпусти Жизель, иначе  нашлем проклятие на весь твой род, — окружив его со всех сторон, загалдели цыгане. В их глазах и в словах  было столько гнева, а в движениях экспрессии, что Хлыстюк, ощутив на спине холодный пот и угрозу, дрогнул, побледнел.

— Игорь, отбой. Черт с ними, от греха подальше. Ни с руки и не к лицу мне воевать с этим диким племенем.

 По  цыганкой толпе прокатилась волна торжествующего оживления.

— Шеф, не берите бред сивой кобылы  близко к сердцу. Не следовало с ней связываться,— вздохнул советник.— А насчет дальней дороги, откуда нет возврата, так это сущая ерунда. У вас надежная охрана и мы не позволим  никому даже руки поднять, так ведь Руслан?

— Конечно, за шефа я готов пожертвовать здоровьем и жизнь положить! — с пафосом заверил Бакаев.

— Меня однажды в юности  цыганка обманула на три рубля, так я теперь  стараюсь  их десятой  дорогой  обходить. Они,  что взбредет в голову, то  наговорят, язык  ведь без костей, только бы деньги выманить. Умыкнула доллар, глазом не моргнув.

— В этой Жизели, что-то не от мира сего,— сказал, несколько успокоившись,  Хлыстюк.— Какая-то магическая сила. Ты видел ее глаза, большие, черные, насквозь  пронизывают. Я хотел пройти мимо, но она своим взглядом, словно спутала по рукам и ногам. Ты все же, Игорь, поближе с  ней  познакомься. Может,  удастся выведать от кого исходит угроза. Слышал  старуха брякнула, что смерть по пятам за мной  следует. Кому-то я здорово насолил? Эх, неблагодарные твари.

— Будет сделано, Савелий Игнатьевич, — ответил Каморин, вместе с Бакаевым внимательно наблюдая  за прохожими.

“Похоже теперь не придется к бабке Марфе  ехать,— с щемящим холодком в сердце подумал  хозяин. — Цыганка, шельма на долгое время настроение отравила.  Черт меня  дернул  судьбу испытать, узнать, что ждет впереди? Лучше впредь не загадывать ”.

— Интересная  экскурсия получилась,— заметил он с огорчением.

— Парамоша, гнида,  все карты спутал, но я его взнуздаю и взгрею,— пообещал Игорь Глебович,  переложив вину за скандальное происшествие на директора рынка.

— Как  там Гвоздев, борец с коррупцией поживает?— сменил тему разговора босс. — Наверное, до сих пор не понял, что лучший способ борьбы состоит в том, чтобы возглавить коррупцию, также, как и мафию, которая бессмертна. А он  все еще норовит сбежать из профилактория?

— Нет, понравилось. Живет, как у Бога за пазухой. Трехразовое сытное  питание, дефицитные лекарства, заботливый уход,— ответил советник.— Попросил у меня газеты, так я ему  подсунул  со статьей  «Командировка  за “клубничкой ” или Ночные оргии столичного чиновника» Пусть наслаждается  на старости лет  и соображает, кто такой  Райков?

— И что  старик, не бузит?

— У него глаза на лоб полезли, когда увидел снимки. Несколько раз перечитывал. Теперь он, Савелий  Игнатьевич, не боец, кончился порох и запал,— заверил советник. — У деда  к печатному слову  крепкая вера. Оно действует на него магически. Поэтому можно считать, что мы его обезоружили, взяли в плен  с потрохами.

— Не боец, говоришь?

—Да, скис старик.

—Тогда гони его из профилактория в шею,—  велел хозяин. — Нечего зазря харчи  и дефицитные лекарства на него переводить. Мы ему добро, а он нам дулю  в кармане. Из-за его жалобы сыр-бор разгорелся. Возомнит себе, что мы его шибко испугались и шантажировать станет.

— Теперь его оттуда калачом не выманишь, — улыбнулся Игорь Глебович.— Если рогом упрется, то переведем в  психдиспансер или домой доставим. Пусть в одиночестве и сдыхает, если из-за дурости  не желает понять, что  власть и сила за нами.

 — С психушкой не торопись. Подбрось ему идею,  — пусть на Райкова, развратника  и транжиру  жалобу  накатает и мы ее тиснем в газете, — подсказал  босс. — Надо своих вчерашних противников  превращать в союзников. У  деда Гвоздева авторитет, ветеран, орденоносец.  Пусть честно  отработает свой отдых в профилактории. Если заупрямится писать — предъявишь  счет за путевку.  Скажет, что нет денег, пригрози выселением из квартиры. Опиши тяжелую участь бомжей, лишившихся  жилья.

— Это вы  хорошо придумали,— одобрил Каморин.

На сей раз, тихо без рева сирены и фиолетового проблеска “маячка” кортеж  убыл из рынка.

Спустя  полчаса, неуловимый Парамон Кузьмич, лукаво подмигнув  очаровательной Альбине, появился в своем  директорском  офисе.

                         17. Предостережение Баулина

Весть об увольнении Райкова  подполковник  милиции Баулин воспринял с сочувствием.

— Конечно,  у тебя есть шанс  восстановиться через суд,— сказал Виктор Петрович после того, как Андрей  Захарович посвятил его в ситуацию. — Но судебная  тяжба потребует сил  и времени, затрат на адвокатов. Вообще с  иском торопиться не следует. Если в конечном итоге суд  признает  незаконность увольнения  и восстановит тебя на работе, то тебе выплатят за  вынужденные прогулы.

— Я хотел бы обойтись без судебного разбирательства,— признался приятель. — Страсти вокруг скандальной  публикации скоро улягутся, а суд вновь привлечет внимание прессы. Опять продолжат полоскать белье и трепать мое  имя. А хуже всего, Яны Пунцовой.

— Что поделаешь, коль нашла коса  на камень, — посетовал Баулин. — На  всякий случай я мог бы  подыскать тебе место в нашей  системе.

— Конвоиром или надзирателем в  ИВС или  СИЗО? — мрачно пошутил Андрей Захарович.

— Там хватает  сотрудников, а вот работу я информационно – аналитическом отделе ты  бы,  наверняка,  осилил. Занятие для острого ума. Ведь даже невооруженным взглядом видно, что за годы независимости сформироваласьи окрепла дегенерация матерых мошенников-крохоборов. Капиталы первой десятки олигархов превышают годовой госбюджет страны. По сути, все госструктуры подконтрольны криминалитету. Для ликвидации этой антинародной,  порочной системы необходимо выявить ее наиболее уязвимые места, слабые звенья. Ты при своем аналитическом складе ума мог бы справиться с этой задачей. Помогал  бы моим ребятам выводить  мошенников на чистую  воду. Для следствия важная каждая, на  первый  взгляд, незначительная деталь, факт, их сопоставление,   анализ причин, обстоятельств и условий.

 —Да, цель благородная. Будь моя воля, то я бы всю бандитскую кодлу   выбросил бы на необитаемый остров.

—Это из области фантастики, — заметил Баулин.

—Спасибо, Виктор, за доверие, но борьба с преступностью не моя стихия, — отказался  Андрей Захарович.

— Напрасно.  Никто до конца не знает своих возможностей  и способностей.  Может  ты прирожденный сыщик, — произнес подполковник.— Ты ведь по сути, проверяя  жалобы и заявления, выявлял грубые нарушения  закона. И если мне  не изменяет память, то после дополнительных проверок  КРУ и налоговой инспекции,  отделом по борьбе с экономическими  преступлениями было возбуждено несколько уголовных дел. Кое-кто из твоих “крестников” до сих пор валит лес  и добывает камень  в карьере.

— Дела давно минувших дней,— поскромничал  Андрей и после паузы сообщил. — Я решил возвратиться на место происшествия и взять Хлыстюка  и Каморина за жабры. Чувствую, что они заправляют теневыми делами, иначе какой  им был резон  меня дискредитировать?

— Логично, но не советую  тебе испытывать судьбу, только навредишь себе и общему  делу.

— Что так? — насторожился Андрей  Захарович.

—Политическая ситуация еще  не  созрела,— ответил Баулин. —На некоторых руководителей хоть сейчас,  можно надеть наручники. Действуют на грани закона или преступая  его. Вот типичные из этих нарушений: сокрытие реальной прибыли  от  налогов, сомнительные валютно-финансовые  операции,  прокручивание бюджетных денег через коммерческие банки, незаконные льготные кредиты, 6артерные  сделки и прочее. А в сфере благотворительности  липовые  фирмы и концерны. Целый “букет” различных нарушений  при приватизации госсобственности. Идет жестокая борьба за передел собственности и сферы  влияния. Выстрелы, взрывы,  гибель банкиров, коммерсантов и влиятельных депутатов и  чиновников, криминальных авторитетов. Первопричина  — благоприятные для криминала  политические и экономические условия. Массовая безработица  и нищета подпитывают криминалитет молодыми кадрами.

— Почему блюстители закона спокойно на это взирают, не принимают оперативных действий? — упрекнул  Райков.

— Я не политик, а грубо говоря, мент,  человек подневольный, служивый, — признался офицер.—  И скажу тебе откровенно, что рыба сгниет с головы. При бездарном и алчном президенте, марионетке в руках олигархов – кукловодов, все органы власти поражены коррупцией. По этой эпидемии Украина уже не один год занимает ведущее место в мире. Пока олигархи и  их челядь не нажрутся досыта, а алчность не знает предела, большинство граждан будут  существовать на грани нищеты и выживания, страдая и раньше срока  уходя на погост. Необходим всеобщий протест народа, революция, но бархатная, бескровная, как в Грузии.

— Кто должен поднять народ? — оживился Андрей,  солидарный с его  суждениями.

— Политические лидеры, оппозиция. А у правоохранителей, которые по закону вне политики,  связаны руки. Но мы не бездействуем — накапливаем  оперативную информацию,  боремся с мелочевкой, хулиганами, мелкими  мошенниками, наркоманами. Как только поступит  команда сверху примемся и за акул  «бизнеса». Ты, Андрей, человек образованный, читаешь газеты, смотришь телевизор.

 Президент — гарант Конституции, депутаты, министры  все в  один  голос твердят о коррупции, крупных хищениях и финансовых аферах, поразивших высшие эшелоны  власти, гневно с  пеной у рта осуждают  эти пороки и призывают  решительно и бескомпромиссно бороться с этим злом. Но никто из них  не станет рубить сук, на котором удобно и уютно сидит, приумножая капиталы. Поэтому за  двадцать лет  ни одного громкого судебного процесса над  матерыми  казнокрадами. Ворон ворону глаз не выклюет и рука руку моет. Все  уходит  в  песок. Почему?

— Да, почему?

— Потому, что нет политической воли,  у президента нет желания ворошить  затхлое болото. Хотя он вроде и избран народом, что весьма сомнительно при  четко налаженной системе фальсификаций, но он  преданно служит интересам  жирующей кучки олигархов, поскольку и сам с домочадцами является таковым, без совести и чести, — ответил Баулин. — Каждый более- менее крупный казнокрад имеет влиятельных покровителей, своеобразное лобби,  будь то в парламенте, Кабинете министров  или  в администрации  президента,  присвоившей себе  огромные полномочия. И такая картина по всей вертикали и горизонтали ласти.          

— Да, странная ситуация.

— Ничего странного. Вот увидишь, как  за  год до очередных выборов, будь то президента  или  депутатов в парламент и органы местного самоуправления  с  трибун  набатом зазвучат  речи о борьбе с коррупцией и  организованной  преступностью.  И громче всех будут кричать  коррупционеры. Страницы газет,  теле-  и радиопередачи запестрят обилием компромата и разоблачений  против оппозиции и соперников. Бросят  не один камень в болото — пойдут круги, а потом , когда  трон занят и  депутатские мандаты разобраны,  наступит  тишь и благодать для власть предержащих до  очередных выборов. А уровень  жизни  большинства граждан год от года  ниже. Одни кричат: «Даешь реформы!»,  другие — «Будьмо!»  и пьют,  когда есть за что выпить.

Виктор Петрович перевел дыхание и интригующе спросил:

— Сейчас во власть знаешь, кто устремился, расталкивая  друг друга не только локтями, но и  стволами?

— Известное дело криминалитет, евреи-толстосумы.

— Не только они,— усмехнулся Баулин.— На  всех  парах прут амбициозные  персоны, маразматики, педерасты, шизофреники и их поводыри с ярко выраженной манией  величия и вождизма. Никто  из них не проходит тщательное медобследование. Поэтому личности с психическими  и сексуальными аномалиями  и сомнительной репутацией, благодаря демагогии и дармовому капиталу, обретают власть, используя ее себе и своим поводырям  во благо. В крымском парламенте второго созыва один из “голубых” даже  в президиуме заседал.

— Ты уверен? — усомнился  Райков.

— На сей счет информация  точная,— ответил  офицер.— И происходит это потому, что честные и порядочные люди, зная, что политика — грязное дело, стараются держаться от  нее подальше, поэтому зачастую депутатск... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8