Фикция

I

 — Эх, Валька, Валька. Ну, почему ты не хочешь меня понять? — Лариса Евгеньевна сложила руки на груди и шагами измерила комнату, изредка бросая взгляды на сына. Валя сидел в кресле с поникшей головой. Вся его бравада испарилась. Хорохориться и корчить из себя крутого парня у него не осталось ни сил, ни желания. Тем более перед матерью, которую на мякине не проведешь. Поэтому он и отмачивался, а Лариса Евгеньевна и не ожидала от него быстрого согласия, и продолжала убеждать: — Пойми, армия – это не увеселительная прогулка. Это работа. Тяжелая, изнурительная и, заметь, ежедневная. А ты к этому не привык. И не спорь со мной. Бесполезно. Кроме того, это два года разлуки. Если ты не жалеешь себя, то пожалей хотя бы меня. Мне-то как будет? — она сама удивилась тому, что глаза ее вдруг повлажнели. Но это была мимолетная слабость.

Сын молчал, еще ниже опустив голову. А нравоучения полились новым горным потоком:

— Я растила тебя одна. Ты – это все, что есть у меня, ради чего я живу. И расставаться с тобой на целых два года для меня равносильно смерти. Отдать сына на растерзание прапорщикам, уставам и беспределу? Ни за что!

— Мама, — Валентин сделал слабую попытку возразить, но как-то слабовато это получилось.

— Ты полистай газеты, посмотри телевизор, что сейчас творится в армии. Кошмар! Ты не выдержишь там. А я сойду с ума тут. Это бесчеловечно.

— А что делать-то?

Лариса Евгеньевна посмотрела сыну в глаза, и увидела там (наконец-то) крупицы сомнения. От его слепой уверенности, что каждый настоящий и уважающий себя парень должен отдать долг Родине, не оставалось и следа. Она села на ручку кресла, обняла сына и поцеловала волосы.

— Не волнуйся, Валечка, мамка у тебя умная. Она что-нибудь придумает.

— У нас нет денег, чтобы откупиться.

— Я знаю.

— Моя больничная карточка чиста. Я здоров, как бык.

— Я знаю, — все тем же спокойным голосом сказала Лариса Евгеньевна.

— Тогда ничего нельзя придумать. — Грустно ответил Валя

В тот момент он не видел лица матери, которая улыбалась загадочно, как Джоконда. План у нее был припасен, но вот только сказать об этом сразу она как-то не решалась. И решила отложить разговор до вечера.

 За ужином, который, как обычно, тянулся не спешно, Лариса Евгеньевна возобновила болезненную тему, начиная издалека:

— Есть еще один способ «откосить» от армии.

— Какой?

— Вот если бы ты был женатым и имел двоих ребятишек, то никто бы тебя не призвал на службу.

Улыбка коснулась губ Валентина:

— За столь короткий период времени я не успею жениться, и уж тем более родить двоих детишек.

Лариса Евгеньевна не поддержала его шутку. Слишком серьезной была проблема, требующая немедленного решения. До призыва оставался всего один месяц.

— Ты помнишь Надежду Кирилловну?

— Твою подругу детства? Помню. — Валя уловил в голосе матери нотки авантюризма, коим она грешила иногда, и насторожился.

— У нее есть дочь.

— Да. Кажется, Олеся.

— Именно так.

— И что? — догадки стали одолевать его, но не хотел верить в их состоятельность.

— Вот ты и женишься на ней.

— Мама. — Валя обронил вилку, и она гулко ударилась о тарелку. В возникшей тишине это прозвучало выстрелом.

— Да. — Заявила мать тоном, не приемлющих никаких возражений. — Олеся старше тебя на пять лет. Сходила неудачно замуж. Теперь живет одна с девочками-близнецами. Очень чудненькие, милые девочки. Маша и Саша.

— Мама!

— Подожди. Что за манера перебивать? Я еще не все сказала. — Но сама тут же замолчала, продолжая ужинать. А Вале кусок в горло не лез. Он просто сгорал от возмущения: неужели мать готова пойти на такое? Ради чего? Два года разлуки с любимым сыночком? Женить на женщине, которая старше его, да и двумя детишками? А как же я? Как же мои чувства? Моя жизнь? Или я уже не имею права самому распоряжаться ею?

 Так кричала его душа, засыпая риторическими вопросами. Хотя вслух он так и ничего не произнес. Лишь взгляд буравил мать, которая беззаботно и невозмутимо продолжала ужинать. Наконец-то, антрекот был доеден, Лариса Евгеньевна промокнула губы салфеткой и выразительно посмотрела на сына. Видела, какое впечатление произвело ее предложение на Валю, и была вполне довольна эффектом, что вызвала благодатную улыбочку.

— Не волнуйся, Валечка.

— Что?! — он, как будто, получил ее разрешение на протест, и теперь был готов обрушить поток возмущения и негодования. Но  Лариса Евгеньевна не дала возможности пролиться этому потоку. Она выставила ладонь вперед:

— Подожди. Не спеши обвинять меня в бессердечности и безумии.

— Что тогда?

— Ты не просто женишься на Олесе, но и признаешь ее детей своими.

Валя замолчал. Это было столь ошеломляюще, что он просто не находил слов, литературных слов. Иных он не посмел произнести вслух.

— Но, — мать указательным пальцем ткнула в небо и сделала театральную паузу, — это будет фикцией.

— Фикцией? — переспросил Валя.

— Да. Фиктивный брак, фиктивное удочерение.

— А документы?

— Об этом не беспокойся. Будет все по-настоящему. Про фикцию будем знать только мы.

— Мы?

— Я, ты, Надежна Кирилловна и Олеся.

— Олеся? И как, она согласна?

— Хотя ей и двадцать три года, она всегда была послушным ребенком. Да и спасти от армии хорошего мальчика – дело святое.

Валя тяжело вздохнул. Понятно, что мать давно затеяла эту аферу, все уже давно подготовлено. Только тревожно на душе, терзания не дадут покоя.

— Тебе же не придется с ней жить. Все останется по-старому. Будешь учиться, заниматься любимым делом. А вот, когда тебе исполниться двадцать семь, то вы спокойно разведетесь. И ты сможешь по своему усмотрению устраивать свою судьбу. Это единственно правильное решение. И я не приму ни других решений, ни твоих возражений. Все! Разговор окончен. — Она встала из-за стола, обернулась на пороге: — Вымой посуду.

  Надежду Кирилловну Валентин помнил смутно. Но в памяти крепко отложилось, то обстоятельство, что она была очень сильной и властной женщиной. Она умела подчинять себе окружающих, и те выполняли все ее прихоти и капризы. Мать в этом аспекте намного уступала ей. Вале даже стало немного жалко Олесю, которая и в свои 23 года зависела от решений мамочки. Ее он помнил еще меньше, да и встречались они пару раз в далеком уже детстве. Разница в возрасте, разные игры, ничего общего.

  Ночь пролетела без сна мучительно долго. Что он только не передумал за эти часы. Но выхода найти так и не удалось. А мрачноватые мысли только усугубили сложившую ситуацию.

— А если я завтра встречу ту единственную, с кем захочу провести всю жизнь? Я не смогу жениться и завести ребенка. И как я ей стану объяснять наличие штампа в паспорте? Какая глупость! Какая дикость!

Он несколько раз за ночь выходил на балкон перекурить. Долго стоял и смотрел на ночной город. Новая волна тоски каждый раз накрывала его. Было такое чувство, что он прощается с ним навсегда. Потом лишь понял, что прощается он со своей юностью, беззаботной и безоблачной. Уже никогда не будет как прежде. И все из-за этого пресловутого штампа, который повиснет камнем на шее и станет давить, давить, давить.

— А если после развода она возьмет и подаст на алименты? Что тогда? Как я смогу доказать, что это подстава? Фикция? Кто мне поверит? — сомнения крепки, набирая мощь и силу. – Нет, надо завтра же поехать к Олесе. Хоть посмотреть, что за человек она. Потребовать письменное обещание, что не станет ни на что претендовать, что мои обязательства равны нулю. Стоит у нотариуса заверить. Может, тогда на душе не будет так скверно и тошно? Чувство, как будто окунули меня с головой в дерьме, и уж никогда от этого не отмыться. Словно я совершаю какое-то преступление. А что, это и есть нарушение закона – фикция. Хоть сейчас в петлю лезь. Что же делать?

  Олеся выглядела на семнадцать лет, и ни на йоту больше. Среднего роста, хрупкая, со смешными небольшими косичками с вплетенными в них разноцветными ленточками. Большие выразительные глаза коньячного цвета. Чуть вздернутый носик. Пухленькие аппетитные губки. Пока Валя, стоя у порога, бесцеремонно рассматривал ее, она терпеливо ожидала, что он скажет.

— Я – Валентин. — Наконец-то, он вышел из ступора и представился.

— А! — догадалась она и посторонилась. — Проходи.

Валя вошел в квартиру, которая оказалась очень уютной и теплой. Хотя Олеся и проживала отдельно от матери, но ее присутствие чувствовалось во всем. Наверняка, Надежда Кирилловна наведывается ежедневно, контролируя и советуя.

— Чай будешь?

— Чай? Можно.

Чаепитие – хороший трамплин для дальнейшего разговора. По замыслу Вали, он должен быть коротким, резким и решительным. Да вот только навалилась растерянность от увиденного. По его представлениям, двадцатитрехлетняя мать двоих детей должна выглядеть совсем иначе. Полная, грузная, огрубевшая от не сложившийся жизни, капризных детей и бытовых проблем. Да и от мамаши – тирана, которая, наверняка, не дала спокойно жить с первым мужем, не дает, и сейчас обустроить личную жизнь. Да обманулся Валя в своих предположениях. Только грустинки в ее красивых глазах совпадали с нарисованным им портретом, а в остальном…. Он и сам себе не смог потом объяснить, почему не завел намеченного разговора. Что-то защемило внутри, перевернулось. Он в молчании поглощал чай. Но Олеся оказалась на высоте, чуткой и внимательной. Без лишних слов и объяснений она поняла его состояние. И сама первая начала тяжелый, неприятный для обоих, разговор:

— Ты же понимаешь, что наш брак – фиктивный. Он ни чему тебя не обязывает. Не волнуйся на этот счет. Ни сейчас, ни через год, да и вообще, никогда, ты не увидишь меня, не услышишь ни одной просьбы.

— Зачем тебе это? — ударение упало на второе слово.

Она просто пожала плечами:

— Мой парень сильно изменился после армии. Там не только мужают, но и грубеют, да и тупеют тоже. Деградируют как личности.  И это все о нем. А ты – отличный парень. — Голос предательски выдавал чувства. И грусть, и тоску, и отчаянье. И даже разочарование жизнью.

— А когда повстречаешь свою любовь, то я сама все объясню. Можно и в гражданском браке пожить. Сейчас  это даже модно.

— А ты?

— А что я? — она грустно улыбнулась. — Кому я нужна с двумя «хвостиками»?

— А где они?

— В садике.

— Мне б хотелось увидеть их.

— Зачем? — искренне удивилась Олеся.

— Не знаю. — Честно признался он.

— Не надо. Ни к чему.

Уходил Валентин с тяжелым сердцем. Все смешалось на душе, словно в шейкере бармена. Грусть и радость, день и ночь, горечь и сладость. Он никак не мог разобраться в новых чувствах, за что еще больше злился на себя и ругал. А когда после целого дня бессмысленного блуждания по городу он таки принял решение, то вмиг стало как-то легко и радостно. Вернулся домой,