Игорь Баир Жанр прозы:

7 мая 2022 Проза для души

лазнительное, лукавое – все непременно мы. И когда бы вы как Отцы ветхозаветные умели отличать одно от другого! 
А вы еще на беду свою «материалисты» и на то, что не «прогрессивно», неудобно вам, всегда-то глаза прикроете, «анализ» примените. Раньше, при царе, как проверяли, здоров ли человек, или действительно с головой у него проблемы?
- Ставили перед ним для проверки десять стаканов с водою. И заставляли из каждого отпить по глотку. Вот наш «клиент» – забесовленный, и творящий по воле нашей и насилие и убийство, пил от стаканов всех, кроме одного, потому как была в том стакане святая вода. На том, конечно, попы нас и выщучивали. А вы, «грамотеи», и элементарного не знаете! Зато как заноситесь умом-то своим, какая гордыня! Мы вас чрез это друг о дружку и размазываем!
Поерзал довольный, да и продолжил:
- Есть, разумеется, преднамеренное зомбирование из ваших «ящиков» - Тв, да Интернета исходящее, есть эксперименты спецслужб, когда из рядовых людей черте что сотворяют. Оттого не в пример былым временам и развелось премного средь вас «маньяков» и прочей нечести.
Мы так топорно не работаем – похищение памяти, зомбирование! Мы даем вам посыл: соблазнительную распутную мыслишку. Раз, другой… Раньше премного старались! Но и народ был поядреней, покрепче. Нынешнее племя, с путаницей бредовой в голове, какое и где верх, где низ понять не в состоянии, и уговаривать не надо! Долбишь его соблазнами как песочную стену, а он в труху рассыпается! Сам же себя еще и уговаривает: «Это естественно! Все так делают! Вот и в Интернете я что-то такое видел…»
Подкинешь ему мерзостную какую идейку, лучше под пивко или водочку, а он и рад ей – крутит и так и этак. Дозревает! А уж как дозреет, так хоть святых выноси: где былой человечишка, где устои его и приличия? И ведь и наказания ему приходят, видимые, есть возможность отрезветь, остановиться, покаяться. Но нет. Не тут-то было! – не остановится, будет жить как будто завтра – потоп!
Губошлепы бесхребетные, одним словом!
И вот этим-то губошлепам Любовь их мы в клочья и рвем. Соблазны и грязь на место Ее подсовываем.
А работа здесь, надо сказать, тонкая! Времена ныне ведь какие? – Подлые да распутные! Все привыкли подличать, да распутничать. Чреслам своим угождать, да гордыне. В болоте таком прозябая, может ли кто чистым остаться?! А Любовь-то живет чистотой одной! Чистотой и благоуханием.
Говоря это, бес задумался и как будто закручинился, было это так удивительно и странно, что Степан Никанорыч немало тому подивился.
- И тут уж, - встряхнулся и продолжил бес, – поверь, нам даже стараться не надо: сами грязи натащат, нам только дрожжей подсыпай – ревностью, подозрениями обе стороны до такого каления доведем, что какая Любовь – окститесь! – вражда и ненависть одни! Ух, а козни какие, как поцапаются да разбегутся. Вот уж где всякий убийца пред Богом!*
Замешаем все на обидах, на самомнениях, на рассуждениях о молодости: «Да пошла она(он)! Сколько еще таких на моем веку будет!» И вот уже от Любви вашей, от Дара, рожки да ножки одни. А вы? От Счастья лытаете?..**

* «Кто скажет брату своему: «рака» («пустой» - Б.И.), подлежит синедриону; а кто скажет «безумный», подлежит геенне огненной» (Матф.5:22). Высшего Закона этого, где убийцей назван и всякий ненавидящий ближнего своего, впрочем, мы уже или не помним, или не знаем. 
**Перефраз пословицы: «Дело пытаете, или от дела лытаете?»
И ясно нам, как Божий день, что Счастья-то вам отныне как раз и не будет! Будут «эксперименты», будет вам «Все они одним миром мазаны!», станет вам равнодушие к Любви, останется одно больное, да плотское, ради какого никого не жаль – и себя в первую очередь!
Не станет рожденных в Любви детей, не станет Даров, но нам-то того только и надо! Ибо человек вне Счастья и Любви, во грехе – это проклятый человек!
И мелочей разрушительных в арсенале нашем премного! Вот, кажется, души не чаешь в человеке, а мы тебе ни с того, ни с сего голосом твоим же, в твоем уме да скажем: «Дура!» Претензии ее или слова как язву расковыряем. А то вдруг нашлем охлаждение: ненадолго, но под ваше же настроение, ибо не все в наших силах! А вам уже и зацепка: «А любовь ли это? А тот ли человек? Вот и люди с опытом говорили… Да не зря ли терплю, время трачу?.. Да и есть ли любовь на свете? Инстинкт, да химия!..»
И вот, утрированный этот человечишка, какому, кстати, так хорошо ныне промывают хиленькие, всем ветрам распахнутые его мозги, не умеющий различать тонкого, не знающий ничего и сердцем ничего не чувствующий – такая смешная, легкая нам добыча, что уж поверь мне, так и хочется материализоваться порою, чтобы уж посмеяться открыто, да плюнуть в лицо. Жаль, нельзя! Ибо и дураки бывает, перед смертью умнеют и о Вечности вспоминают. Вот хоть с тобой выговорюсь!
Все едино никому ничего не скажешь и не докажешь. И все, как и прежде, катиться будет по-нашему! 
 

Давно еще, в пору начала их супружества и житья прежнего на Урале, купила Дарья Семеновна в Храме два крестика и зашила их в подушки. С тех пор прошло много лет. Все переменилось, и подушки старые вот уже который год пылились в кладовой. 
В прошлом году хотел было Степан Никанорыч отвезти их на дачу, да как-то не до того было. Теперь же вспомнил, и обрадовался: вооружился бритвою, достал первую подушку и деловито, аккуратно, стал распарывать швы. Дело было не новое для него, и, спустя не более чем три-четыре минуты, своего он добился: вскрыл часть шва и просунул руку внутрь перьевого навала. 
Отыскал крестик не сразу: подушка была фабричная и перо попадалось разномастное – и малое, и большое, порою при твердой, жесткой сердцевине. Приходилось тут же, не вынимая руки, переламывать стволы перьев. Наконец, очутился в пальцах Степана Никанорыча заветный крестик. Со счастливым выражением лица, достал он его и с удовольствием осмотрел. Крестик был не из нынешних, а необычный какой-то: светлого салатного цвета. Полюбовавшись им вдоволь, осмотрев, Степан Никанорыч завертел по сторонам головою. Нужно было найти какую-то цепочку или крепкую нить, чтобы одеть крестик на шею.  
Проще было с первым. У Дарьи Семеновны какой только бижутерии не скопилось ненужной за все эти годы! Разномастных коробочек с заколочками, украшениями, часиками, значками, пересохшими тушами для ресниц при поисках нужной вещи каких только на глаза порою не попадалось! 
Он скоро нашел нужное: на ладонь приятным весом легла порванная когда-то самим Степаном Никанорычем серебряная цепочка. Отремонтировать ее в былую пору было недосуг, и вот Дарья Семеновна закинула ее сюда. Кто бы мог подумать, что пригодится!
Теперь надо было хоть как-то, на скорую руку, отремонтировать цепочку. Где же он видел проволоку? 
Вопрос был сложный. Квартира все же не гараж. Но попалась под руку коробка с новогодними украшениями и проблема Степана Никанорыча разрешилась. 
Три минуты спустя, красовался он перед зеркалом, и, весьма удовлетворенный, даже перекрестился.
Вот тут-то и явился бес! Был он злобен, настолько, что показалось даже Степану Никанорычу, что из ноздрей его исходит что-то вроде тонкого дыма или пара. Но, впрочем, рассмотреть более Степану Никанорычу не удалось: бес подлетел к нему и с прыти со всей ударил Степана Никанорыча в правое ухо. Степан Никанорыч пошатнулся, но трезвости ума не потерял, а как бы даже обозлился и усмехнулся про себя и… движение это было неожиданным и спонтанным даже для него: подставил вдруг бесу левую щеку!*
Бес взъярился пуще прежнего (а удар-то чувствителен был!), но неведомой силой как скрутило его и ветром незримым вынесло вон. Квартира опустела, проступила собственной своей тишиной и покоем, как будто и не было ничего. Степан Никанорыч потер правую щеку, подивился тайно происшедшему, да еще раз глянул на себя в зеркало. 
Как и бывает в подобных случаях, щека алела – надо было успокоить чем-то холодным кровь.
Что до Степана Никанорыча, то происшедшее как-то по-особому отразилось на внутреннем его настрое и, перестав бояться беса окончательно, он еще и для Дарьи Семеновны из второй подушки крестик зашитый достал.
*Православным подобное известно из патерика одного из святых.

Меж тем, в семье дочери назревала беда. Десять лет жили Алексей с Настей и, как виделось со стороны – душа в душу. Но быт, многозаботливость* разросшись до всепоглощающей величины, поглотили однажды и саму Любовь. Нет, она не ушла, но Ее как будто задвинули куда-то – в кладовую или гардероб. На Нее поглядывали, о Ней помнили, Ей иногда улыбались и посвящали мгновение, но тут же возвращались к заботам. 
Любовь могла потерпеть и подождать, заботы – эти сосущие жизнь и кровь пиявки, ждать не могли – одолевали и сыпались горохом на голову.
И кто бы мог знать, что через Любовь, как через образовавшуюся трещину, и овладеет Алексеем бес!
Да, то, что случилось против воли с самим Степаном Никанорычем, случилось теперь и с Алексеем.
*Феномену этому святые наши уделяют особое внимание: есть тонкая грань между трудом и заботами, и многозаботливостью (выражается она в озабоченности всем и сразу, но, в итоге, оставлением с исполнением самого главного), и, переступив эту грань, оказываешься невольно в области греха. 

…И все стало не слава Богу: все чрез обиду, через обострившееся вдруг разочарование. Виною тому стало невнимание к нему жены, какую любил Алексей как и прежде, но любила ли только она его сейчас? Казалось, ее занимало все: и дети, и родственники, и многие подруги с их проблемами и детьми. Работа и ежедневная многозаботливость обкрадывали Любовь ежедневно и ежечасно. Что оставалось ему, Алексею? Кому уподобился он – приживале при деловой, взведенной, ушедшей в мир свой жене?

Безусловно состояние брака их была странным: жена в доме, но вся в заботах, делах, созвонах, новостных лентах, в ватцапе. И только рядом с Алексеем ее как нет: ни письмом, ни голосом, ни тем живым неиссякаемым вниманием и нежностью, что собственно и проявляет Любовь и являет в мире этом женщину. И уже не верится, что Любовь есть меж вас самих, не превратилась в банальные «узы». И ощущение обманутости поселившееся на сердце. 
Она и раньше была работяща и деловита, в ней скоро проступило это: способность любить и жить более детьми, чем мужем. Он скоро перестал спрашивать ее возвращаясь после командировки: «Ты хоть скучала по мне?..» Знал, что ответит и с какою интонацией в голосе. Что ж, он смирился до времени и со второй, и с третьей ролью своей в жизни Любимой. Но сердце не смирилось.

Каждый из нас приходит в Любовь со своим: со своим взглядом, планами, фантазиями. Много влияет на настрой наш окружающий мир. Но говорит-то все не о том, особенно ныне, отчего воспитанное на тщеславии и гордыне, на почве бредового и поверхностного поколение новое в супружестве больше года-двух удержаться уже не в состоянии.

Поскольку же привитые установки общеприняты и «освящены» «прогрессом», а разрешение «проблем» по ним категорично и «просто», то и прозревать и переосмысливать что-то излишне: ставь клеймо, да языком суди – себя оправдывай!

Что до Алексея, то ожидал он от супружества какого-то собственного уюта и тепла, покрывающей душу женской нежности. Хотелось, чтобы и ласкательно и нежно звучало имя его в устах Любимой, желалось внимания от нее, не тускнеющего, не уходящего. Хотелось просто, чтобы спала она всякую ночь на его плече и было в том что-то очень важное, как будто в близости этой сердец и слиянии дыхания случалось что-то неповторимое и неземное, душе его только и ведомое.

Но… дается ли нам что-то легко и просто, в виде готовом, а уж если и дается, то ценится ли? Настя оказалась не столь романтична как Алексей. Привычки имела иные, и, если уж и спала на плече мужа, то изредка и как бы в уступку. После же, победило в ней с годами «деловое», случился «карьерный рост» и на том Любовь их споткнулась…   

Впрочем, с людьми это бывает: стоит кому-то из нас добиться определенного успеха в жизни, он, сам того не замечая, меняется в характере. Против воли начинает возвышаться над своими близкими, позволять себе менторский тон и там где раньше осознавал он часто и выдерживал свое место, сам начинает перемещать себя со вторых или третьих ролей на место первое – его нужно слушать, с ним во всяком слове нужно считаться, он – главный в доме. И, за благо, если вследствии очередного падения, жизнь поставит человека такого на место, и он заговорит с близкими своими и иными людьми вновь на равных, и увидит, почувствует себя уже отчетливо со стороны. А не случится падения?.. 
Ни мало испытаний доставляла Алексею и его собственная работа: приходилось по неделе в месяц пребывать в командировках и тогда, с редкими и короткими созвонами с Любимой, - все между дел, все невпопад, свершившееся одиночество проступало отчетливее и удушливее. 
Обида росла и ела Алексея, мысль накручивала и сводила с ума. Болел висок, нагнеталась кровью голова. Казалось, или как с лучшим другом его (так же из-за неурядиц с женой), случится вдруг и с ним геммороидальный инсульт, или сам уже не выдержишь – напьешься, а то и вовсе – отвернешься, обзаведешься любовницей. Хоть бы и так: хоть кто-то согреет – пусть временно, пусть и станет все не более чем обманом, - сердце его и душу, поможет успокоить эмоции и чувства, излить нежность, какая, надо сказать, присутствовала в нем, не очерствела от обыденности. 
Нужен был какой-то выход, потому как жизнь темнела в его очах, и накатывало, маячило подчас смертное охлаждение ко всему. Не странно было уже не проснуться вдруг, умереть. Не страшно ни за детей, ни за Любимую – сердце выхолащивалось и умирало.
Он был из семьи материалистов – и это было губительно. Что может принести в спасение себе человек ни во что кроме «цивилизации» и «прогресса» не верящий, разум один только – помутнение, да отказ? 
…Будут «любовницы», компании и алкоголь. Будет нелепая, прежде времени, смерть. Высшей Защиты в этой сугубо «разумной» жизни не существовало. Было одиночество только и разверзшаяся вдруг пустота, какую прежде спасительно заполняла Любовь. Но теперь, вдруг, Любовь отступила, оставила его в одиночестве – и мир рухнул. Мир отвернулся от него. Осталась одна пустота.
Да, были, конечно, дети. Была любовь к ним. Но без света сердечного, без Любви той, кого десять лет назад назвал он Единственной, и эта любовь к детям и родителям стала туманиться и холодеть, отдаляться, как покидаемый берег. Холодело сердце – так верно охладевает оно у того, кого ничто-то уже не держит на земле, кому сегодня быть может – ночью или ввечеру – умирать. И это ощущение охлаждения и умирания сердца его уже не пугало. Алексей прислушивался только к тому и не сопротивлялся. Духом его овладела апатия. 
Есть разная любовь: наученные веком, мы знаем одну лишь «любовь» - животную, плотскую – недолговечную и ни к чему не обязывающую. Есть, между тем, Любовь сердечная. Узнаваема она тем, что не оскудевает. В ком-то она больше, в ком-то меньше. В Алексее было ее в меру – все-таки не поэт и не романтик небесный. Но и того, что было, было достаточно.
И вот, вчерашний безбожник и материалист Степан Никанорыч, прозрев уже многое и видя то, что не дано было видеть иным, попытался защитить зятя: выбрал время, когда оказались в квартире они одни, да и, подступившись, сказал:
- Ты, друг сердечный, хватит уже себя поедом съедать! Вон и усхудал уже весь, и посерел. Ты лучше это, помолись!
Зять глянул непонимающе, а после и удивленно, но, иссушенный, не посмеялся, не сказал ничего против, так что ободренный молчанием его, Степан Никанорыч поторопился сказать далее:
- Я и сам-то не молитвенник, но вот – выписал кое-что. Давай вместе почитаем. Помолимся! Ведь Бог-то, Он оказывается есть! Я теперь уже это знаю. Только Он и поможет. Правда! Успеешь еще себя со света сжить!
- Повторяй! – и он долго и от непривычки нескладно читал зятю и «Отче наш…», и «Царю небесный», и пятидесятый Псалом,  и «Да воскреснет Бог!». Зять слушал его. Сперва молча, после, уже пытаясь повторять слышимое. Но сил в нем встать и читать самому не было – утрата Любви, этого спасительного смысла жизни нашей, и верно – и убивает и старит скорее иного яда, иссушает вернее проклятия.
Была тишина в доме, отлаженным механизмом выдавали бодрую поступь и такт любимые настенные часы Степана Никанорыча. Звучали слова и невнятные порой бормотания, час же спустя проступили твердые, в унисон звучащие одухотворенные голоса.
За час этот Алексей переменился и встал. В нем проникновенно, но твердо зазвучал собственный, выверенный в интонациях голос – уже не мертвый, но живой, и, ободренный тем Степан Никанорыч, уступил ему первенство в чтении, сам уже следовал зятю и, в трудных местах, где боялся сбиться иль спутаться, сам уже вторил Алексею.
Что-то посветлело и прояснело в те два часа и между ними, и над ними. Стало и легко и хорошо на душе. Исчезли куда-то бесы, и затеплилась, как на расцветающем утренним свете горизонте, надежда.
Сколько бы еще так продолжалось? Наверное, долго. Ибо впервые в жизни оба они почувствовали и обрели что-то совершенно новое для себя. Нечто не приземленное, не от мира сего, но присутствующее во всяком месте и часе для тех, кто ищет спасения и прозревает…
Да, то был их час прозрения и перемены. Час удивительный, возвративший силы, надежду и жизнь саму. Нагромождения жизни, подобное заваленному, застроенному, заслоненному от земли и Неба городу, стали зыбки сторонни для них, отступили, явилось иное – необъяснимое словами, но явно ощущаемое душами. 
Мир был иным, нежели преподавали им и сами они привыкли воспринимать его. Теперь они и видели и знали это. И от Откровения этого, из многих названных дорог виделась и проступала пред очами души, пред глазами сердечными единственная, но и самая верная, спасительная дорога, на которой только и возможны и Вечность, и Счастье, и Любовь.
Это было прекрасно, и молитва прояснила тот путь, что-то таинственное открывалось и показывалось душам. Что именно? - глазами они не видели того, но душами уже и чувствовали и знали, и были оба тем спасительно счастливы… 
Но вот громко провернулся в замочной скважине ключ, щелкнула открываемая металлическая дверь, и все померкло, обмирщилось. Хотя нет – свет, обретенный и теперь уже, кажется надолго, так и остался подобно дыханию в их душах, теплился на сердце. 
Дом меж тем наполнился детскими и женскими голосами. 
- И что вы тут делали без нас? – скинув туфли, вошла в комнату Дарья Семеновна.
Вбежали за нею с криком дети. Вошла дочь – Анастасия. Алексей молчал, но видел одну ее только и взглядом выделил. Особым взглядом. Настя почувствовала это – остановилась и, так же забыв на мгновение обо всем, всмотрелась в мужа, и, уловив что-то, неожиданно и смутно, как чувствуют невысказанную еще весть, встревожилась было, но тут же и успокоилась, почувствовав Бог знает как, то заветное, что за буднями – за усталостью и годами, кажется давно покинуло их – Любовь.   

Не знаю, переменилось ли что к лучшему в жизни Алексея и Насти. Всякая перемена ведь – труд. А здесь и более того: долгий и заботливый, как о цветке. Мы же – косны и многозаботливы. И косность наша – этот замес самомнения, привычек, разной степени надмения надо всем и безчувственности, - есть уже мы сами, она нам и остов, и скорлупа, и мы вполне сроднились с таковой и благоустроились. И надо ли что нам менять? Ведь во всем мы уже состоялись! И, смягчая шаг, снимая с себя скорлупу, чтобы обнажиться кому-то навстречу душой и сердцем, - «характер» уже не позволит! Самость наша. 
В Любви же и без того косны мы и фиксированы раз и навсегда «на достигнутом» - а как «разфиксирует» нас жизнь, так и окажется, что ничего-то уже давно не храним мы и не имеем!

А телевизор (Интернет уж тем более) Степан Никанорыч с тех пор не смотрит. Как говорит: «постится»!
                                                                                  14.02.18/2020/2021

 

 Игорь Баир

7 мая 2022