ПРОМО АВТОРА
kapral55
 kapral55

хотите заявить о себе?

АВТОРЫ ПРИГЛАШАЮТ

Евгений Ефрешин - приглашает вас на свою авторскую страницу Евгений Ефрешин: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Серго - приглашает вас на свою авторскую страницу Серго: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Ялинка  - приглашает вас на свою авторскую страницу Ялинка : «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Борис Лебедев - приглашает вас на свою авторскую страницу Борис Лебедев: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
kapral55 - приглашает вас на свою авторскую страницу kapral55: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»

МЕЦЕНАТЫ САЙТА

Ялинка  - меценат Ялинка : «Я жертвую 10!»
Ялинка  - меценат Ялинка : «Я жертвую 10!»
Ялинка  - меценат Ялинка : «Я жертвую 10!»
kapral55 - меценат kapral55: «Я жертвую 10!»
kapral55 - меценат kapral55: «Я жертвую 10!»



ПОПУЛЯРНАЯ ПРОЗА
за 2019 год

Автор иконка станислав далецкий
Стоит почитать Шуба

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Адам и Ева. Фантазия на известную библей...

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Дети войны

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Лошадь по имени Наташка

Автор иконка станислав далецкий
Стоит почитать В весеннем лесу

ПОПУЛЯРНЫЕ СТИХИ
за 2019 год

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать Уж столько просмотрено жизненных драм

Автор иконка  Натали
Стоит почитать Вот и все

Автор иконка Ося Флай
Стоит почитать Я благодарна

Автор иконка  Натали
Стоит почитать Наши мечты

Автор иконка Анастасия Денисова
Стоит почитать Отдавайте любовь 

БЛОГ РЕДАКТОРА

ПоследнееПомочь сайту
ПоследнееПроблемы с сайтом?
ПоследнееОбращение президента 2 апреля 2020
ПоследнееПечать книги в типографии
ПоследнееСвинья прощай!
ПоследнееОшибки в защите комментирования
ПоследнееНовые жанры в прозе и еще поиск

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К ПРОЗЕ

Тихонов Валентин МаксимовичТихонов Валентин Максимович: "Это было время нашей молодости и поэтому оно навсегда осталось лучшим ..." к рецензии на Свадьба в Бай - Тайге

Юрий нестеренкоЮрий нестеренко: "А всё-таки хорошее время было!.. Трудно жили, но с верой в "светло..." к произведению Свадьба в Бай - Тайге

Вова РельефныйВова Рельефный: "Очень показательно, что никто из авторов не перечислил на помощь сайту..." к произведению Помочь сайту

Тихонов Валентин МаксимовичТихонов Валентин Максимович: "Я очень рад,Светлана Владимировна, вашему появлению на сайте,но почему..." к рецензии на Рестораны

Колбасова Светлана ВладимировнаКолбасова Светлана Владимировна: "Очень красивый рассказ, погружает в приятную ностальгию" к произведению В весеннем лесу

Колбасова Светлана ВладимировнаКолбасова Светлана Владимировна: "Кратко, лаконично, по житейски просто. Здорово!!!" к произведению Рестораны

Еще комментарии...

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К СТИХАМ

kapral55kapral55: "Спасибо за солидарность и отзыв." к рецензии на С самим собою сладу нет

Юрий нестеренкоЮрий нестеренко: "Со всеми случается. Порою ловлю себя на похожей мы..." к стихотворению С самим собою сладу нет

Юрий нестеренкоЮрий нестеренко: "Забавным "ужастик" получился." к стихотворению Лунная отрава

Тихонов Валентин МаксимовичТихонов Валентин Максимович: "Уважаемая Иня! Я понимаю,что называя мое мален..." к рецензии на Сорочья душа

Песня ИниПесня Ини: "Спасибо, Валентин, за глубокий критический анализ ..." к рецензии на Сорочья душа

Песня ИниПесня Ини: "Сердечное спасибо, Юрий!" к рецензии на Верный Ангел

Еще комментарии...

Полезные ссылки

Что такое проза в интернете?

"Прошли те времена, когда бумажная книга была единственным вариантом для распространения своего творчества. Теперь любой автор, который хочет явить миру свою прозу может разместить её в интернете. Найти читателей и стать известным сегодня просто, как никогда. Для этого нужно лишь зарегистрироваться на любом из более менее известных литературных сайтов и выложить свой труд на суд людям. Миллионы потенциальных читателей не идут ни в какое сравнение с тиражами современных книг (2-5 тысяч экземпляров)".

Мы в соцсетях



Группа РУИЗДАТа вконтакте Группа РУИЗДАТа в Одноклассниках Группа РУИЗДАТа в твиттере Группа РУИЗДАТа в фейсбуке Ютуб канал Руиздата

Современная литература

"Автор хочет разместить свои стихи или прозу в интернете и получить читателей. Читатель хочет читать бесплатно и без регистрации книги современных авторов. Литературный сайт руиздат.ру предоставляет им эту возможность. Кроме этого, наш сайт позволяет читателям после регистрации: использовать закладки, книжную полку, следить за новостями избранных авторов и более комфортно писать комментарии".




Русские пазлы


Иван Жердев Иван Жердев Жанр прозы:

Жанр прозы Проза для души
1258 просмотров
0 рекомендуют
0 лайки
Возможно, вам будет удобней читать это произведение в виде для чтения. Нажмите сюда.
Русские пазлыВ книгу «Русские пазлы» вошло практически всё, что я написал к 2020 году. Здесь повести, рассказы, стихи и публицистика, которые я уже размещал на разных литературных сайтах, и даже издавал небольшими тиражами. Сейчас приобрести книгу можно на сайте писатели-славяне. В той или иной степени, я попытался отразить идею «Русского мира», не Российской империи, не Российской Федерации и, даже, не СССР, а идею которая, несмотря ни на что живёт в русском народе, объединяет его и помогает преодолеть все беды, все трагедии и даже все радости, что падают на наши головы веками и тысячелетиями. Это идея – Закон Совести.

л тихо: «Выйди и возьми такси», но сказал так, что она сразу, без вопросов вышла. Она прошла немного вдоль дороги и оказалась в небольшом сквере на углу улиц Одиннадцатой и К, напротив католического собора Святого Таинства. Здесь она присела на скамейку и заплакала. Она почему-то решила, что должна ждать его здесь и совершенно точно знала, что он уже не вернется. Она плакала и молилась так, как молилась еще девицей, сорок с лишком лет назад, не забыв ни одного слова:

 

Ave, Maria, gratia plena;
Dominus tecum: benedicta tu
In mulieribus, etbenedictus
fructus ventris tui Iesus.
Sancia Maria, Mater Dei,
ora pro nobis peccatoribus, nunc
et in hora mortis nostrae.*

 

(Радуйся, Мария, полная благодати;
с тобою Господь, благословенна ты
в женах, и благословен плод
чрева твоего Иисус.
Святая Мария, Матерь Бога,
молись за нас грешных, даже
и в час смерти нашей.)

 

                                                 *******

 

       Единственной целью такого скорого возвращения отца Владимира было желание, во что бы то ни стало не дать Федору прочитать записку, которую он оставил на столике со свечами рядом с выходом из церкви. Ничего страшного не было написано там, но всю дорогу до Сакраменто отец Владимир думал о ней, и чем ближе он подъезжал к городу, тем яснее понимал, что нельзя ее было писать и оставлять там. В записке коротко и даже, как ему теперь казалось сухо, информативно он признавался в убийстве деда Федора и просил прощения. Когда он писал записку, даже гораздо раньше, когда он думал о том, как ему признаться, открыться Федору и просить прощения, он сухим, человеческим умом придумал так, что надо написать,  и дать Федору время  осознать, пережить это и только потом уже объясниться лично. Долгие годы, нося в себе эту страшную боль, он просто не мог представить, что  для Федора эта боль не была такой сильной. Что никакой боли не было вообще. Своего деда Федор никогда не видел и привязанности, ни родственной, ни просто человеческой не испытывал. Для него, как и для многих миллионов пацанов его возраста, погибший дед был только частью истории своей страны. Конечно, примером, конечно, поводом для гордости, но все-таки не личной историей, ни частью его нынешней жизни. И как ни странно, погибший дед, Иван Федотович, отцу Владимиру был во сто крат ближе и родней, чем самому Федору и даже его отцу, который его не помнил и не мог помнить в силу своего двухлетнего возраста. Все долгие и так быстро пролетевшие годы, со дня того выстрела, он думал о нем, молился и вспоминал чаще, чем молился и вспоминал отца и мать. И каждый вечер, перед сном, стоя на коленях и шепча молитву об упокоении неизвестного русского солдата, он физически чувствовал холодную, твердую сталь «Браунинга» обер-лейтенанта Штеркеля на своем затылке. В молитве он поминал и обер-лейтенанта, но как-то машинально, как будто за компанию и знал, что неискренен он и не мог исправить. Возможно, мешала та самая боль в затылке, которая, то появлялась, то исчезала, но навсегда не уходила.

       Теперь он понимал, что нужно было остаться в Калистоге и сесть с Федором под хурмой (он знал, что они часто остаются там после службы) и выпить с ним и все рассказать. Не  в церкви, не в виде покаяния, а просто, сидя за одним столом, все передать этому голубоглазому пацану  с лицом убитого им солдата. Рассказать не только о том расстреле, а рассказать всю жизнь, про отца, деникинского офицера, про мать расстрелянную немцами, про войну, плен, про тысячи тех русских, которых он видел в разрушенной войной стране, про семинарию, про матушку Марию, про сына, сгоревшего от водки, про смерть и про любовь. И передать самое главное, что он постиг в долгие годы служения. Что все слова, всех священных писаний в мире можно заменить одним только словом – «любовь». Ведь если любишь – не убьешь, если любишь – не украдешь, если любишь − не обманешь…  И вся жизнь человека  нужна, только для того, чтобы убрать это «если».  Так просто и так невозможно. Так невозможно просто.

        Вместе с ребятами в церковь вошел и Чертушка. В жизни Федора он появился не так давно и Федора по-своему любил и оберегал. Когда Федя был не один, он никогда не материализовался и никто, кроме Феди, его не видел и не слышал. Когда же они оставались вдвоем Чертушка появлялся, как всегда в белой сорочке и черном смокинге, идеального пошива, с перстнем на пальце и татуировкой на руке. Федор тоже по-своему любил и ценил его компанию, хотя ни за что в жизни в этом бы не признался. Ни одной поездки в церковь черт не пропускал. Войдя в храм, он сразу сел за столик, на котором хранились свечи, и лежала записка отца Владимира текстом вниз. Он взял записку, прочитал ее и аккуратно сложив, сунул во внутренний карман смокинга. «И что они все торопятся, все спешат куда-то» − подумал он.

     Леля, Федор и князь Ванечка не сказали друг другу ни слова с тех пор как вошли в церковь. Они как будто играли заранее отрепетированную сцену или танцевали давно разученный танец. Без музыки, на счет – раз, два, три… раз,  два, три… Они подходили к столу, где сидел Чертушка, брали свечи, не замечая его, и медленно расходились по храму, зажигая и ставя свечи совершенно бессистемно, но так же органично, как росли цветы матушки Марии. Чертушку видел только Федор, и когда он подходил к столу, черт сам подавал ему нужное количество свечей с очень серьезным и даже задумчивым лицом. Он  не шутил, не язвил и даже не улыбался. Он как никто другой чувствовал таинственное значение происходящего. Он один видел склоненную в молитве у католического собора матушку Марию и отца Владимира, рядового Шанцева, спокойно летящего в большой черной машине  по совсем пустому фривею. И он один слышал ритм огромного шаманского бубна,  под который сейчас двигались и жили все пятеро и он шестой. Раз, два, три, БУМ… раз, два, три, БУМ…раз, два, три, БУМ…

    Первый удар случился, когда горели все свечи, и  церковь как будто бы озолотилась изнутри. При землетрясении, если вы находитесь в здании, сначала кажется, что ударило не снизу, а сверху. Удар пришелся на счет «БУМ» и было ощущение, что на купол обрушился  вертолет, долго стрекотавший над Калистогой. Огромная, кованая люстра, висевшая под куполом вдруг вздрогнула и стала раскачиваться. И громче зазвучал ритм шаманского бубна, постепенно, очень медленно ускоряясь. Чертушка вскочил на опустевший от свечей стол, выхватил откуда-то из воздуха дирижерскую палочку и как-то через чур профессионально стал ей размахивать. И также на счет «БУМ» приходились удары, уже снизу, и начали падать иконы и свечи, и перекосило большую двустворчатую дверь,  выходящую на улицу. 

   И сильно рвануло левее и выше церкви Св. Симеона Верхотурского. Это взорвалась бензоколонка. Не выдержав удара, раскололись резервуары, в клочья разорвало бак бензозаправщика. Смешалось с бензином дизтопливо, и потекло огненной рекой, сходу выжигая все на своем пути: дома, машины, деревья, людей и животных. По небольшому городку, добавляя страха, засверкали и засиренили машины скорой  помощи, пожарные и полицейские. Патрули дорожной полиции загородили въезды в город, оставив только узкие подконтрольные выезды, через которые тут же кинулись убегающие в панике горожане. Вертолеты высвечивали прожекторами темные, обесточенные улицы, определяя наиболее опасные очаги возгорания и корректируя движение пожарных и полиции. Надо отдать должное – люди в форме: пожарной, полицейской, медицинской и военной, панике не поддались и вели себя достойно, четко исполняя все написанные для таких случаев инструкции, и спасали, спасали людей, как могли. Но какие инструкции, и какие, самые слаженные действия могут противостоять движению земных глыб, огня и воды?! Трещали и рушились здания, вспыхивали коробки деревянных домов, взрывались газовые точки по всему городу.

      Уже подъезжая Калистоге, уже прослушав предупреждения по радио, отец Владимир быстро и точно своим военным и житейским опытом оценил обстановку, и, не снижая скорости тяжелой Тойоты Тундры, раскидав машины полицейского кордона, прорубился в город. Исчезла медитативность и размеренность священнослужителя, мгновенно вернулся в тело отца Владимира рядовой Шанцев, бегущий в атаку, но совсем без страха. Он даже не понимал, он сутью своей знал, что и как нужно делать. А огненная река от бензоколонки, повинуясь рельефу,  легко и плавно с двух сторон обошла церковь и вновь сомкнулась за скамейкой под хурмой. Он точно знал, что ребята сейчас в храме и что они уже не выберутся, а если и выберутся, то сгорят. Не останавливаясь, он пересек горящую улицу. Мгновенно вспыхнули колеса, намотав  пламя на резину. Владимир сразу увидел перекошенную дверь церкви и, сломав ограду и подпрыгнув на ступенях, мощным углом капота выбил дверь внутрь и застрял в проеме. Пламя с колес уже перекинулось и полезло по машине и с наружи и внутри, и начало облизывать деревянную коробку входа  и ступени. Открывая дверь, он почувствовал, как загорелась ряса. Он выскочил из машины, скинул горящее одеяние и остался в серых брюках и куртке, похожей на форму вермахта, но без погон. Легко, словно перепрыгивая окоп, отец Владимир взлетел на помятый капот машины, и нырнул в  проем как в воду, сложив руки перед лицом.

                   В церкви все также горели свечи и дым, смешиваясь со светом, поднимался к куполу бледно желтыми кружевами. Ольга, Федор и Иван, задохнувшись и потеряв сознание, лежали на полу головой к выходу и ногами к алтарю. Они лежали очень ровно лицами вверх, а над ними тихо и плавно раскачивалась тяжелая, кованая  люстра. Чертушка давно перестал дирижировать и стоял перед алтарем, монументально сложив руки на груди. Он как то странно повзрослел. Исчез мальчишка. Лицом и фигурой он стал похож и на Федора и на князя одновременно, и так сильно, словно был их братом. Вместо смокинга на нем была форма бойца советской армии времен сороковых годов. Он видел как, сгруппировавшись, влетел в дымный проем рядовой Шанцев.

                  Оказавшись в церкви, Владимир пробежал мимо лежавших ребят, спустился по ступенькам за алтарем к двери, ведущей в усыпальницу князей Щербацких, и сразу нашел ключ, долгие годы лежавший в кирпичной нише слева от двери. Внутри усыпальницы было сыро и свежо, дым не проникал вниз, и исправно работала естественная вентиляция, заложенная еще при строительстве и выходящая далеко за церковь. Владимир быстро перетащил ребят и аккуратно положил их на плиты, под которыми лежали предки князя Ванечки. Он осмотрел всех по очереди и убедился, что все живы. После этого он снова поднялся в церковь. Ему нужна была записка.

                 Стол, на котором он оставлял ее находился теперь посередине церкви, под куполом. С двух сторон стояли табуретки. Одна была пуста, на другой сидел тот самый, расстрелянный Шанцевым солдат и читал записку отца Владимира. Владимир подошел и сел на пустой табурет напротив солдата. Тот отложил записку и они стали смотреть, даже не  смотреть, а с искренним интересом рассматривать друг друга. Так же горели свечи, и также качался желтый дым, но дышали оба ровно и спокойно, словно не внутри пожара были они, а на горной речке. В проеме двери горело колесо и капот Тойоты Тундры, огонь медленно и основательно заползал в храм.

                    Солдат взял записку, поднес к свече и держал в руках, пока она не сгорела.

                    − Его деда убил не ты, − сказал он, − Его дед, Иван Федотович, тоже погиб под Харьковом. Но не в сорок третьем, а в сорок первом. Бомба. Прямо в окоп.

                    − А это что-то меняет?

                    − Нет.

           Они все также смотрели прямо в глаза друг другу. Солдат достал из нагрудного кармана портсигар с армейской звездой на крышке. Открыл, протянул Володе. Одновременно, почти касаясь друг друга лбами, прикурили от свечи.

                   − Ты-то как? – спросил Владимир.

                   − Как все, − ответил солдат.

                   − А все как?

                   − По-разному.

            Огонь ухватившись за  стены, стал активнее. Вспыхивали занавески, потрескивали иконы и стулья. Владимир  расстегнул серый форменный китель, снял  с шеи оловянный крестик и протянул солдату.

                  − Возьми.

                  − Мне уже не надо. Оставь себе.

                  − Ты меня простил?

                  − Бог простит, − сказал солдат и отвел глаза.

                  − Ты прости. Тебе ведь тоже надо. Иначе бы не пришел.

           Они опять замолчали. И горели уже стены, и раскачивалась тяжелая люстра. И взорвался, наконец, бензобак в машине отца Владимира. И ярко плеснуло в двери и поползло вокруг стола пламя, но еще не сомкнулось, оставляя проход к лестнице в усыпальницу князей Щербацких.

                   − Ты иди. Ребята там, вдруг что, − сказал солдат.

                   − Ребята в порядке. Я дверь закрыл. Она железная.  Она плотная. Я теперь с тобой останусь.

                   − А Мария как?

                   − Она поймет. Она знает.

                   − Сгоришь ведь.

                   − Сгорю.

                   − А надо?

                   − Надо, − сказал Володя, помолчал и добавил, − а иначе никак.

       Больше они не говорили. Они сидели и снова смотрели друг на друга и оба понимали, что сейчас, наконец, в их жизни происходит самое важное и самое нужное. Они уже не были врагами, они не стали и друзьями. Когда пламя охватило их вместе со всей  церковью, они слились в нечто единое, горячее и это нечто в объятиях огня взлетело к куполу, остыло и, вырвавшись из каменной оболочки храма, затерялось между звезд. И оборвалась, наконец, тяжелая кованая люстра, упала и вдребезги разбила стол, за которым они в последний раз виделись.

 

                                                 *******

        Москва. 9 Мая 2015г.

       В первых рядах Бессмертного Полка шел президент с  портретом своего отца. Следом шли и шли дети, внуки и правнуки солдат Великой войны. Лилась по улицам Москвы людская река, бесконечная, живая. А над головами детей, внуков и правнуков дружными, бесконечными и живыми рядами плыли в воздухе лица мужчин и женщин, совсем молодых и старых, погибших и выживших.

       В параллельных рядах, не видя и не зная друг о друге, шли Федя и князь Ванечка. Каждый нес  портрет своего деда погибшего в ту войну. Разные были фамилии и имена, разные даты смерти, но лицо было одно. И это не было сходством. Если бы они шли рядом, то можно было бы подумать, что они несут портреты одного и того же солдата. Только форма была разной.

       Ольга Николаевна Абрикосова сидела за накрытым праздничным  столом в своей московской квартире. Она ждала. Вчера позвонили оба, князь Ванечка и Федя. Не сговариваясь и не зная, что сегодня вечером они все встретятся. Князь прилетел вчера  из Америки и остановился в Мариотте. Он входил в состав скромной делегации ветеранов Второй Мировой, представляющей США на празднике Победы вместе с сотрудниками посольства. Официальный Вашингтон ограничился письменными поздравлениями. Федя приехал из Краснодара, специально, чтобы пройти с Бессмертным Полком.

      После землетрясения и пожара в церкви они почти не виделись. Иногда перезванивались. Так она узнала, что князя пригласили на работу в Вашингтон, в русский отдел госдепа, а Федя вскоре вернулся в Россию и успешно занимался каким-то бизнесом. Сама она вскоре после пожара развелась с Олсеном, переехала в другой штат, а когда умерла мама, вернулась в Москву, вернула девичью фамилию и осталась жить в столице. С замужеством как-то не заладилось. Одно время жила гражданским браком с мужчиной, который мечтал уехать в штаты. От него она родила дочку. Мужчина все-таки уехал, а она осталась. Работала, холила и воспитывала свою маленькую принцессу и ждала.

     Когда вчера почти в одно время позвонили князь и Федя, она ожила, забегала. Сходила в салон, сделала прическу. Сегодня весь день готовила и радостно бесстыдно вспоминала, как она голая  сидела с ними под хурмой, пила коньяк и курила. Она не пошла на парад, хотя портрет деда тоже был готов и идти Леля планировала. Но внезапный  приезд  обоих Калифорнийских ухажеров все планы смешал. Нужно было  приготовить и себя и угощение. И все уже было готово. Она еще раз придирчиво оглядела себя, стол, и осталась довольна. Леля поставила чайник на плиту и села ждать. Над головой висел портрет ее деда в летной  форме. А лицо было точно таким же, как на портретах, которые несли по Москве князь Ванечка и Федя.

 

 

 

 

                                        ЧЕРТУШКА.

 

                               « …Просыпаюсь снова чёрт, боюсь.

                                             Или он по новой мне пригрезился

                                             Или это я ему кажусь».

                                                                          (В. С. Высоцкий)

 

Из темноты прилетел комок грязи и размазался по лобовому стеклу. Левый дворник с разбегу врезался в эту грязюку, застыл, и сразу же дождь убрал видимость до двух футов от носа до стекла. Я зачем-то крутанул руль, как бы уходя от удара, и вдавил педаль тормоза в пол. Машину занесло вправо, потом влево, потом опять вправо, а в голове гремел голос инструктора по вождению майора Кочерги, в слове «случае» делавшего ударение на последний слог: «В случае заноса руль выворачивается в сторону заноса». Вправо в сторону заноса, влево в сторону заноса. В случае заноса в сторону заноса. Когда машину развернуло задом, я потерял интерес управлению и мой старенький 3-F (Ford Fairmont Futura) семьдесят восьмого года рождения, мелко дрожа, слез с размытой обочины в размытую канаву.

 Двигатель журчал, как ни в чем не бывало. У меня было по триста пальцев на каждой руке и все они, беленея, вцепились в руль, вросли, стали частью руля.

– Выключи дворники, жопа!!!

 Я смотрел на свои шестьсот пальцев и пытался понять, откуда это орет.

– Дворники выруби, скотина, креста на тебе нету! – надрывался где-то детский голос.

 «Креста нету, – подумал я, – а ведь был. Крестили меня в городе-герое Темрюке, на Азовском море – и причащали, и крест был. А куда же он делся?».

          – Куда он делся?! – заорал я, что было мочи. – Куда делся, я спрашиваю?

 – Да куда, куда… – заорало в ответ, – мать сняла, когда ты в школу пошел, пионер гребаный. Ты дворники вырубишь или мне их тут век держать, коза тебя забодай.

 Рука оторвалась от руля и выключила дворники. Комок грязи сполз со стекла, открыл дверь и плюхнулся на сиденье рядом.

 – Включи печку, замерз я.

 Я включил печку. На пассажирское сиденье я упорно не смотрел, помня печальный опыт Хомы Брута.

 – Дай сигарету, сто лет не курил.

 Я дал сигарету.

 – Поехали, что ли, чего стоять-то.

 Я потянул ручку на себя и стал тщательно устанавливать на букву «D». «D» – это значит «drive». «Если я поставлю на «D», мы поедем вперед, а если на «R», то поедем назад, а назад нельзя, а вперед льзя, то есть можно, то есть даже нужно». И мы поехали вперед. 3-F, все так же дрожа, выбрался на асфальт и медленно, словно щупая дорогу, покатил.

 – Дворники включи, дурень.

И тут меня, наконец, взорвало.

 – Чего ты орешь?! – заорал я, – Достал, падла, со своими дворниками… Включи, выключи, включи, выключи… Посадили тебя тут – сиди не вякай…

 После этого я вышел из машины и упал на асфальт, а машина поехала дальше, потому, что перед тем как выйти я ее не остановил. Я быстро намок, а мой 3-F привычно повилял и привычно сполз в кювет.

 «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда… откуда это? Не важно. Я ведь не пью уже три месяца. Нет два с половиной. Или три? Сегодня какое? Тьфу, черт, да ведь не суть…»

 Я сидел на дороге и смотрел на знак. Сто двадцать первый фривей, направление Сонома, Напа, штат Калифорния, США, планета Земля, Солнечная… Стоп. У меня был шок от аварии, мне казалось, что у меня шестьсот пальцев, я разговаривал с комком грязи, я выпрыгнул из машины и сижу в два часа ночи на сто двадцать первой фривэе, мокну под дождем, и челюсть потихоньку отходит от анестезии.

У меня в багажнике лежит непочатая бутылка «Смирновки», с тех пор как я бросил пить, три месяца или два с половиной, не важно. Надо выпить и успокоиться или наоборот – успокоиться и выпить. Но я не двигался, я продолжал сидеть и мокнуть, а позади меня выполз из кювета и сам поехал на меня мой старый, добрый Ford Fairmont Futura семьдесят восьмого года рождения. Я быстро поднялся и побежал от него по дороге в Сан-Франциско.

 Бежал я довольно резво, но скоро он меня догнал, потому что у него больше ста лошадей, а у меня ни одной. 3-F катил рядом и издевался:

 – На дистанции четверка первачей. А «Динамо» бежит? Девушка вас подвезть, али вы на метре? Але, марафонец, тормози, разговорчик есть. Да не съем я тебя чудик.

 Я бежал, и совершенно точно знал, что я свихнулся. «Но если я свихнулся, я не могу этого знать совершенно точно, – думал я». Бежал я, как мне показалось долго, почти до тридцать седьмого фривея, когда мой говорящий Форд обогнал меня и остановился. Я доковылял до машины, оперся о багажник и отдышался.

 «Пропади оно все пропадом, свихнулся  или белая горячка, или чертовщина какая, но бежать я уже не могу, да и бесполезно». Я открыл багажник, вынул «Смирновку» и, в очередной раз, нарушая обет, выпил почти половину.

 С водительской стороны открылась дверь. Мне было уже все равно. Я подошел и сел на свое законное место, за руль, прочно уставившись перед собой. На пассажирское сиденье не смотрел. Знал, что оно там.

 – Ты кто? – спросил я.

 – Чёрт. Причем не из худших, понял? Просто чёрт. Чертушка. Я юный чёрт, – добавил он и спросил, – опять побежишь?

 – Не побегу, – сказал я.

 «Смирновка» уже всосалась в стеночки, проникла в кровушку, и, с устатку да не евши, я быстро смелел.

 – Ну и слава богу. Только не крестись. Не люблю я этого. Сгинуть я не сгину, прошли те времена, а все равно неприятно. В озноб бросает, – голос оказался человеческий нормальный, немного детский.

          – Дай хлебнуть, не жмись.

 Я все еще держал бутылку в руке. Она перекочевала вправо и забулькала.

 – Эх, хороша Маша, да не наша, – Чертушка смачно крякнул и закурил, – это я о Марии.

 Он дымнул в ветровое:

 – Тебе более нельзя, ты за рулем, тебя любой ГАИшник унюхает. Так что я добью.

 И он тут же, в два приема «добил» и, открыв пошире окно, выбросил бутылку.

 Я медленно, очень медленно повернул голову вправо и одновременно включил свет. На сиденье, развалившись, сидел пацаненок лет шести-семи, в великолепном смокинге, ослепительно белой сорочке и при бабочке. Довольно длинные, зачесанные назад, черные волосы. Глаза цвета зрелой вишни. На руке цепочка и перстень на пальце. На перстне неимоверной величины голубой бриллиант. Лицо взрослое, насмешливое. В ухе цыганская серьга. На другой руке, на пальцах татуировка – четыре цифры один, четыре, девять, четыре. На кисти голая женщина верхом на лошади.

 – Ну что уставился? Что я тебе пуделем должен быть? Понаписали дураки. Говорил я ему… А, ладно.

 Он даже разозлился, но ненадолго. В последующие дни нашей совместной жизни я узнал, что он умеет многое, наверное, все. Единственное, что он не умел, – это долго быть в дурном настроении или позволять быть кому-то в дурном настроении рядом. Он был молод. Когда его швырнуло об мое лобовое, ему еще не исполнилось и пятьсот.

 – Слушай, командир, подкинь до Москвы. Я им чертям еще покажу, ишь расшвырялись, гады. Плачу зелеными, не боись.

 – Куда? – я снова обрел дар речи.

 – В Москву, дорогой, в город-герой Москву. В столицу нашей с тобой, Ваня, родины. В белокаменную, первопрестольную, в третий Рим, душа моя. Двигай, родимец. Конфетки, бараночки… – пропел он. – Ну что ты смотришь на меня, как солдат на вошь? Я же сказал – заплачу. Зеленью. Не веришь, на вот.

 Он пошарил под сиденьем рукой с перстнем и вытащил пачку стодолларовых купюр. Причем перстень как то странно сверкнул бриллиантом и медленно потух.

 – Мало?

 Я уставился в окно. Я снова ничего не понимал. Впереди отчетливо горел щит – сто двадцать первый Freeway, Sonoma, Napa. Чертушка тоже затих. Он впился вишнями в знак и шевелил губами.

 – Где мы? – наконец спросил он.

 – Не знаю, – я не врал.

 – Почему по-английски?

 – Они так говорят.

 – Кто они?

 – Англичане.

 – Мы в Англии.

 – Не знаю.

 Тут он не выдержал:

 – Ну чего ты заладил – «не знаю, товарищ майор, не знаю, товарищ майор». Я тебя русским языком спрашиваю – где ты был, когда я тебе в лобовое вмазался?

 – Здесь.

 – Где здесь, Пржевальский, ты мой? – он уже орал.

– Здесь! – я тоже заорал, – на фривэе сто двадцать один, ехал домой от врача, с временной коронкой, – я раскрыл рот и показал коронку. Она белела на месте зуба номер девять, – домой я ехал в Напу, из города-героя Сан-Франциско, штат Калифорния, Соединенные Штаты Америки, и я не виноват, что всякое дерьмо по воздуху летает, а потом водку жрет, а потом права качает, а потом…

 Но я не договорил, потому что он вдруг заплакал, даже не заплакал, а заревел белугой, хотя я ни разу не слышал, как ревут белуги, но как то знал, что очень тоскливо. Рядом со мной сидел маленький мальчик в смокинге, с серьгой и татуировкой и громко, протяжно всхлипывал.

 – Деп… – хныкал он, – деп… депор…тировали, козлы вонючие…

 Он открыл дверь и шагнул в темноту.

 – Волки позорные, – громко рыдал мальчик и брел наугад по обочине. – А я то думал, недалече куда, в Переделкино, или в глушь куда, в Саратов… Ой, сгину я тут… Ой, час мой смертный настал…

 Я ехал следом. Он вдруг упал на колени и уткнулся лицом в землю. Узенькие плечики тряслись, как в лихорадке. Я не выдержал, я нормальный человек, с нормальным чувством сострадания. Я не выдержал – вышел из салона, взял его на руки, легкого, почти невесомого, отнес в машину, укутал своей курткой, включил печку.

 Он еще всхлипывал, когда мы подъехали к дому.

 Ох, не надо жалеть чертей, ох, икнется оно, ох, аукнется.

 Через полчаса жарко горел камин, на столе завалом всякой снеди, уполовиненная бутылка «Смирновки», из прежних запасов (один черт обет нарушен) и один черт в кресле, Чертушка. Я раскопал в кладовке детские вещи, и он быстро переоделся.

Пили и ели мы молча. Гость мой давно уже перестал плакать и теперь поглощал спиртное и съестное так, словно в нем сидело сто чертей, а не один юный. Наконец, насытившись и захмелев, черт снизошел до беседы.

 – Тебя за что? – спросил он, как смотрящий в хате.

 – Что за что? – не понял я.

 – Ну, сюда туранули?

 – Ни за что, я сам иммигрировал.

 – Сам что?

 – Иммигрировал. От слова миграция, мигрировать – перемещаться, – растолковывал я ему.

 – САМ?! – так, наверное, спрашивают кастрата, когда он говорит, что сам себе отрезал.

 – Сам.

 – Ты что малохольный?

 – Нет, я недоношенный, – я даже обиделся.

 – Оно и понятно.       

 – Что тебе понятно? Что тебе понятно, отродье бесово, – я тоже изрядно захмелел, а захмелевши, я сильно не люблю, когда меня оскорбляют в собственном доме. Да и в любом другом тоже. – Сам! Что тут такого, взял и переехал. Иммигрировал. Свободный человек, понял? Хочу мигрирую, хочу не мигрирую.

 – Да что тебе тут медом намазано, мигрировать сюда? – наседал Чертушка. Ему явно понравилось новое слово. Позже он удивлял меня как своими энциклопедическими знаниями, так и полным невежеством в вещах элементарных.

 – Медом нигде не намазано. Нигде и никому, понял, чертяка?

 – Не называй меня Чертякой.

 – А как тебя называть?

 – Федором.

 – Почему Федором?

 – В честь Федора Михайловича.

 – О, господи.

 – Не божись.

 – Ладно, не буду. Он-то здесь причем?

 – Люблю.

 – Ясно, – сказал я, – что ты еще любишь?

 – Выпить люблю, пошалить – я же чёрт.

 – Ты Федор.

 – Не цепляйся к словам. Завтра я тебе вишневый сад устрою и буду Антоном.

 Он даже обиделся. Он всегда быстро обижался, когда что-то происходило не так, как он хотел. Помолчали.

 – Ты где в России то жил, мигрант херов? – далось оно ему.

 – Везде, – отрезал я.

 – Ладно, не обижайся. «Херова» беру обратно. Так, где все же?

 – Сначала на севере, потом в середине, потом на юге. Погоди, – вдруг вспомнил я, – да ты ведь сам все знаешь. Ты же мне про крестик в Вологде говорил, когда на лобовом висел.

 – Знаю, – согласился Чертушка, он же Федор, – а все-таки интересно,– вдруг соврешь.

 – Не совру, – сказал я и, вдруг, зачем то спросил. – Ты библию читал?

 – Читал, – ответил он, – я ее даже корректировал.

 – Как это? – опешил я.

 – Так это. Для своих. Немножко.

 – Ну и что?

 – И ничего. И вот я здесь, в этой дыре. Не поняли.

 – Wait, wait, wait. Я так понял, тебя сюда силком вышибли.

 – Депортировали.

 – Хорошо, депортировали. За что?

 – За доброту.

 – За что?!

 – За доброту, Ваня, за нее проклятую.

 – Ты что переметнулся?

 – Метают, Ваня, либо икру, либо харчи. Никуда я не переметнулся, я программу создал, новую. Для нас для чертей.

 – Для Федоров, – у меня начинался пьяный кураж.

 – Заткнись. Не все черти Федоры, тем паче Михайловичи. Но все хотят. Ты даже не представляешь, сколько наших в нем побывало. А как там в нем жилось, – он чуть не замурчал от удовольствия. – Песня, а не жизнь.

 – А ты что тоже?

 – Мне посчастливилось, я при Карамазовых там жил.

 – А при Бесах?

 – Да ты что? Там конкурс был сто тысяч чертей на место. А я пока при Карамазовых там обитал, тогда уже программу свою задумал. У него там хорошо думалось. Он, конечно, Федор Михайлович, мужик крепкий, и нам доставалось. То вдруг молиться начнет, а того хуже – писать, не все выдерживали. Мы ему казино, баб и он в разнос, ни себя, ни других не жалея. То вдруг выдаст слезу ребенка, аж шерсть дыбом, до копыт пробирало. Кто сам сбегал, кого выносить приходилось, чтоб не переметнулись, как ты говоришь. У нас там чуть оппозиция не сформировалась, да папа вовремя пресек. Ну и меня прицепом. Лес рубят…

 Чертушка вдруг замолчал. То ли задумался, то ли воспоминания одолели. Взгляд его рассеяно бродил по комнате. Я где-то внутри понимал, что пью с чертом, и что делать этого нельзя. Даже говорить с ним нельзя, даже смотреть на него нельзя, каким бы мальчиком-с-пальчик он ни выглядел. Но как давно не пил и не говорил я с умным человеком, и пусть даже не человеком он был, но чувствовал я в нем, чуть ли не душу родственную. И интересен он мне, как ни один друг задушевный, и то, что он говорил, я понимал, и понимал не умом, а сутью своей двуединой.

 – Так что за программа такая, что тебя поперли? – вернул я его в разговор.

 – Ты понимаешь, Иван, мир уже тогда начал стремительно меняться. Электричество, железные дороги, авиация зародилась, уже о космосе думали всерьез. А мы все по старинке – рога, копыта, бабушкины страшилки. Были, конечно, и у нас продвинутые черти. Перед первой мировой подсобили вам с пулеметами, газом, динамитом. Подкинули вам с десяток гениев. Круто, конечно, но масштаб… масштаб не тот. Суть жизни и вашей, и вечной нашей в борьбе добра со злом. Но добра вы стали производить все меньше и меньше, а зла все больше и больше. Вы у нас отнимаете наши функции, смысл нашего существования. Да – это, кончено, мы внутри вас. Но вы все более и более самостоятельны. Вы сужаете поле добра, поле нашей битвы, а нам от этого не легче.

 – Погоди, а вы-то чего паритесь? Мы за вас все сделаем, вы механизм закрутили, так сидите себе наслаждайтесь победой.

 – Да не нужна нам победа, как ты не поймешь. Наша победа – это наша смерть! Нам война нужна и противник сильный. А вы уже почти сдались. Оно нам надо? Я потому и проработал идею воспроизводства добра. Вас нужно подкармливать добром иначе вы загнетесь в самое ближайшее время. А наши ортодоксы говорят:  «Ты хочешь врагу оружие поставлять».

Дурачье!. Да какое там. Вот раскопали мы могилу греческую, вытащили вам демократию… Знаешь, как наши филологи ржали, когда вы перевели ее как «власть народа». Да там же черным по белому – «демо» – демон, «кратия» – власть. И давай вы ее бомбами вбивать в непонятливых.

 Он как внезапно загорелся, так внезапно и остыл. Потянулся к столу, налил водки себе и мне. Мне, правда, первому.

 – За добро, – сказал он.

 – Давай, – кивнул я.

 – За тебя.

 – Согласен.

 – За меня.

 – Ну почему нет.

 – Значит за нас, – подвел черту Федор, зачем-то встал и выпил не чокаясь.

 – Ну, будь, Михалыч, – я тоже выпил.

 – Даже не думай. Буду.

 Есть уже не хотелось. Я пошел на кухню готовить чай.

 – У тебя скрипка есть? – донеслось из зала.

 – Нет. А что ты играешь?

 – Нет.

 – А зачем?

 – Люблю когда скрипка есть.

 – У меня гитара есть.

 – Тоже неплохо. Сыграй.

 – Потом как-нибудь.

 

В кухне, заваривая чай как обычно, я вдруг застыл на месте. Да что же это такое? У меня же черт у камина сидит. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, но я чую – он там. Может перекреститься?..

         – Я тебе перекрещусь, православный ты мой, – донеслось из зала. – Ты, когда в церкви-то последний раз был? Могу сказать, могу даже сказать, зачем ты туда ездил.

 – Не надо. Чай готов. Несу.

Сели пить чай, как ни в чем не бывало. Пьяные уже.

 – Ты где в Москве-то жил?

 – В Чертаново, где же еще. Все наши там живут. Вот жизнь-то где, Ваня!!! – он аж замаслился. – Сейчас в России жить, сейчас жить в России… – Чертушка долго искал сравнения, но так и не нашел.

 – Вот ты пиво любишь?

 – Люблю.

 – Да не так просто, а когда с бодуна встанешь, откроешь холодильник, а она там лежит запотелая. Любишь так?

 – Ох, люблю.

 – Вот так и в России сейчас. Нам чертям нет места милей. Да мы и завсегда Русь любили.

 Я аж протрезвел немного.

 – Вот из-за вас, гадов, и бегут нормальные люди.

 – Не из-за нас, Ваня, не из-за нас. Из-за себя вы бежите. От заумности своей. От того, что издаля и хулить и хвалить способнее. Вот ты – живешь в Америке. Зарабатываешь доллары. Машина у тебя американская, шмотки, дом. А какой ты, к черту, извини, американец? Ты русский, ты думаешь по-русски, ты живешь, ты бухаешь по-русски. Ну и что ты здесь делаешь? Ты думаешь, что добро творишь, в детские дома деньги посылаешь, людям работу даешь? Да ты хоть раз честно посмотри не вокруг, а внутрь. Деньги твои директора воруют, сотрудники спят и видят, как тебя убрать или как натырить побольше, да понезаметней. Гуманитарка твоя чиновников кормит, прокуроров, судей, департаменты, а крохи, что детворе перепадает – ты в абсолют возводишь, миссионера из себя корчишь. Охолонь, пока тебя в камеру не посадили, за жизнь подумать… – он вдруг замолчал, даже чуть смутился, я внимания не обратил, а зря. Но он часто в разговоре был переменчив. Вот и сейчас, зевнул и, как бы вернувшись, сказал:

 – Ладно, что это я? Поперек батьки то…Ты мне где постелешь?

 – Да где хочешь, я же не знаю, где вы, черти, спите.

 – Подожди стелить. Потом. Давай желание.

 – Какое желание?

 – Да любое. Лишь бы во благо.

 – А ты что могешь?

 – Могу, могу. Только язык не коверкай, из тебя еще может толк выйти. Я вот на ста шестидесяти языках говорю, но предпочитаю русский. Спроси – почему?

– Почему?

 – Потому. Обложи меня херами по-английски. От души.

 Я попробовал, пофакал, пошитил. От души не вышло.

 – То-то, – опять зевнул Федя, – ну давай желание.

 – Даже не знаю, – замялся я.

 Он хмыкнул:

 – Да ладно, не знаешь. Я знаю. Миллионером хочешь стать?

 – Миллиардером.

 – Не ври, такого зла ты не осилишь. Последний раз спрашиваю – миллионером хочешь стать?

 – Хочу, – чего врать. Не обманешь.

 – Ну и ладненько. Только их здесь пруд пруди. Ну, еще один будет, что толку.

 – Так ведь это чужое, а мне бы свой персональный миллион.

 – А хочешь два персональных, – спросил черт, нехорошо как-то спросил.

 – Хочу.

 – А три?

 – Ишь, разошелся. Казенные что ли.

 – Не казенные, – он нехорошо рассмеялся, даже зло как то. – Ладушки, Ваня, пусть будет три. Хорошее число. Твое… Иди спи, я здесь в кресле.

 Он потянулся, свернулся клубочком и совсем не по-детски захрапел. Засыпая, пробормотал:

 – Завтра утром… в багажнике… лишь бы во благо…

 Я еще стоял и, покачиваясь, смотрел на него. Вот ведь, в кресле уместился. Чистое дитя. Руку с перстнем под щеку положил, посапывает. Серьга с уха свисает, баба на коне на запястье. Я вгляделся в лицо женщины, она улыбалась и подмигивала. Наверное, показалось. Тьфу, ты… Я сходил, принес одеяла и подушки. Одним укрыл его. Ишь ты, из Москвы летел по холоду, по такому, по дождю. И об лобовое мне – хрясь. Я улегся на диван. Спать одному в спальне не хотелось. Тут хоть с чертом, да не один. Огонь в камине догорал, все тише потрескивали дрова и мои мысли.

      «Добро, зло… пацан ведь еще… а ведь правильно… а он ведь и не запьянел, а пил вровень… зачем про скрипку спросил… и что-то про тюрьму, вроде… ладно, утро вечера…» И я вдруг испугался, что утром он исчезнет и мы не договорим, не доскажем что-то самое важное, самое главное. «А ведь я его ждал», – подумалось мне, и я тут же уснул.

 Солнце встало и вошло в дом. Веки – слабая защита глазного яблока. Я их с трудом поднял. Яблоко было красным. Созрело. Потихоньку включился слух. Где-то рядом играла скрипка. Вернее не играла, а наяривала, и наяривала она «Чардаш». Камин пылал и хрустел, как будто пожирал лесной массив.

 Федор был снова в смокинге и жарил яичницу их шести яиц, стоя на носочках у плиты.

 – Утро Полины продолжается сто миллиардов лет, – пропел он, – иди в душ, потом в багажник, Рокфеллер ты мой.

 Я пошел в душ, потом в багажник. В багажнике лежало три миллиона долларов. Можно было не пересчитывать. Я еще вчера знал, что они будут лежать там, мои личные три миллиона долларов. Я захлопнул багажник и пошел есть яичницу.

 – Счастлив, жопа? – спросил Чертушка.

 Я не был счастлив. Я был доволен. А, может, просто болела голова. Я решил не вынимать деньги из багажника, а только брать оттуда сколько надо. Никуда эти чертовы деньги не денутся. И еще я попросил Федора не называть меня «жопа».

 – Ну, вот тебе, – легко, даже не удивившись, откликнулся он. – Я просто подчеркнул ее значение для тебя. Ей тут теплее, а вместе с ней и все остальное сюда мигрировало. (Далось ему это слово). И еще амбиции, – не называйте меня жопа. Не буду. Сам назовешь, когда время придет. Сигареты есть?

 – Есть. На, – сильно болела голова, и спорить не хотелось. Да и не к чему. «Может он и прав, – шевельнулась мысль, – да, нет, не прав он, не прав…». Но оттого, что она шевельнулась стало еще больнее в висках.

 Чертушка повернулся ко мне:

 – Да не майся ты. Врежь сто грамм. Сразу оживешь. Это тебе не аспирин.

Было вмазано сто грамм, с двумя «м». Чертушка оказался прав – не аспирин. Полегчало. Сам он был как огурчик, но лечился за компанию так же истово, и приговаривал:

 – Эх, хороша Маша, да не наша, – добавлял, – это я о Марии.

 – Ты ее видел? – вдруг спросил я.

 – Видел.

 – Ну и как?

– Да ничего особенного. Баба как баба. Только влюбленная сильно. Aж светится.

 – А его?

 – Кого его?

 – Не крути. Ты знаешь кого его.

 – Ну, видел.

– А без «ну»?

 – А без «ну» – страшно.

 – Оно понятно.

– Да ни хрена оно не понятно. Потому и страшно. Я не от того боюсь его, что я чёрт, а он как бы совсем наоборот. Не оттого, что он может меня в свинью загнать.

 Мне стало жутко не по себе. Не смотрел я под этим углом на все произошедшее. А Федр и внимания на меня ноль. Он все о своем. Наболело видно, и сильно и много передумано про него.

 – Ты понимаешь, – продолжал он свое. – Нет в нем той доброты, что вы здесь возносите. Все у него жестко. Да – да, нет – нет. Без нюансов. Да он порой страшнее самого страшного черта. А силища немерянная. И куда развернет он ее, того никто не знает. «Не мир пришел я вам дать, но меч…», – помнишь? У вас кто апокалипсиса ждет, кто второго пришествия, а оно – то же самое и есть. И никто этого не переживет. И мы не переживем. И все заново завертится, а как оно там заново будет, никто не знает. Умники ваши утешают вас, мол, по спирали все, по кругу. И по циклу перерождений. А я, Ваня, материалист, я, можно сказать ученый, я как Станиславский – «не верю». Никто этого круга не видел, ни спирали не видел, ни перерождений.

          – А душа как же?

          – Вот тут ты меня бьешь, вот тут ты меня по самое никуда… Есть душа, есть… иначе и меня бы у тебя не было, Ваня, – он вдруг совсем по-детски улыбнулся. – Знаешь, Ваня… а имя у тебя хорошее… Приятно, эдак, сказать, – «знаешь, Ваня», как будто даже сам себе говоришь и заранее согласен… как будто мы уже сто лет не разлей вода, хотя тебе и всего ничего…

 – Не темни, Федя, – попросил я.

 – Океу, буду краток и по-американски деловит. Так вот, обратно мне нельзя пока епитимию не снимут. А жить где-то надо. И то, что меня через всю Атлантику швырануло о твое лобовое стекло нахожу перстом, судьбой или роком, называй, как знаешь. Соседям скажешь – приехал сын, погостить.

 – Да откуда ты... – я все время забывал, что он все знает, – ну понятно.

 – Он как раз с виду моего возраста, то есть не моего, а как я выгляжу. Ну а татушка, что ж. Дети нынче ранние, может он с плохой компанией связался.

 – Заткнись.

 – Затыкаюсь. Сейчас ты говоришь серьезно и с дурными намерениями. Прошу по-человечески – кров дашь?

Я посмотрел в окно. Там стояла машина, в багажнике которой лежала сумма, достаточная для покупки десяти таких домов, как мой, причем сразу, а не в кредит. Я ответил голосом грузинского донора:

 – Кров дам.

 Подлечившись еще, мы поехали в город. Федор заверил, что с ним безопасно, что никто не остановит и при нем, вообще, можно пить за рулем, и стал рассказывать очередную историю, как они с одним дальнобойщиком доехали из Москвы до Иркутска, не просыхая. Что стало с дальнобойщиком дальше он не знает, потому как покинул его при въезде в город и примкнул к экспедиции на Байкал, что стало с экспедицией он тоже не знает. Экспедицию он бросил через неделю и вернулся в Москву зайцем в общем вагоне, где от души повеселился в компании дембелей. Куда делись дембеля он тоже не помнил. Я думаю – все он помнил и все знал, просто не хотел рассказывать.

 Началось на заправке.

 Я аккуратно вытащил сотню из пачки и сунул в окошко.

– Десять долларов, номер шестнадцать, – сказал я.

– Yes, sir, – сказал китаец и взял деньгу и посмотрел на нее, и очень долго смотрел на нее, потом очень долго смотрел на меня, и сказал:

– Sorry, sir.

Никуда звонить он не стал, а просто молча протянул обратно сотню. Я в первый раз внимательно разглядел купюру. Все было замечательно, все было натурально. Только вместо портрета президента я увидел черно-белое фото. В центре композиции стоял я с лопатой в руке. В другой руке держал хиленькое деревце, которое из-за его худобы и непристойности мы называли саженцем. Печальную картину дополнял плакат: «Все на коммунистический субботник!» вбитый в землю яростной рукой активиста по самые яйца. Вернувшись к машине, я открыл багажник. Так и есть. Три миллиона саженцев. Единственной стоящей вещью в багажнике оказалась монтировка.

 Федор прыгал с машины на машину и орал:

 – Брось железяку, мигрант херов. Ты хотел персональный миллион – ты его получил. Даже три. Брось железяку, нехристь.

 Я отвечал протяжными междометиями:

 – У… Ю… У… А...

 Получалось:

 – УУу……ЮЮюю, Су… Кааа…

 Китайский персонал заправки созерцал побоище молча. Восток – дело тонкое. Американцы звонили девять один один сразу из трех автоматов. Там где только, что был Федя опускалась монтировка. Стекла взрывались золотыми искрами, металл лязгал и гнулся. В конце концов я умаялся, запустил в черта монтировкой, она прошла сквозь него и разбила окно заправочной. Приехала полиция. Уехала вместе со мной.

 – Ваш адвокат внес залог. Вы свободны.

 – У меня нет адвоката.

 – Его зовут Ози Оз.

 – Никогда не слышал.

 На стоянке департамента полиции стоял мой Форд, в нем во все лобовое стекло улыбался Чертушка. Я развернулся и пошел прочь, а он ехал за мной, как в прошлую ночь. Только я уже не бежал.

         – Слушай, давай, серьезно. Ну нет у меня доступа к большим и настоящим деньгам. Там братва серьезная и ваши, и наши. Там зла немерянно. И не нужно оно тебе, не потянешь, а если и потянешь, то все… тебя уже не будет, ты станешь совсем наш. А я этого не хочу. Воевать не с кем будет. Ну, пошалил я малость. Не держи зла, не твое это. Садись, мы с Фордом скучаем.

      Я обернулся и сказал. Я сказал всего лишь: «Гори ты синим пламенем, чертово отродье, со своим Фордом и родней своей чертановской». И перекрестился. Первый раз со дня нашей встречи. И упал на колени. Первый раз в жизни по собственному желанию. И лбом стукнулся об асфальт, тоже впервые. И заплакал. А рядом со мной, тоже на коленях стоял черт и смотрел, как горит мой 3-F. Он горел не красным, не желтым, а именно синим пламенем. Наверное, это занялись саженцы. Потом взорвался бензобак. Почему-то полный.

 

 То… о не ве...э…тер ве…этку клонит

 Не…э дубра..а…вушка…аа шумит

 То…о мое…о мое сердечко сто..о…нет

 Ка..ак осе…э…ний ли…иист дрожит

 То…о мое, – подхватил я, – мое сердечко стонет

 Ка…ак осе…э…ний ли…ист дрожит

 Мы посмотрели друг другу в глаза. Вишня и бирюза. Палуба под ногами качалась. Ветер трепал паруса и его черные волосы. Я положил руку на мачту. Он достал из-за пояса два кинжала. Воткнул один у моих ног. Отсчитал шесть шагов, воткнул второй.

 – Федя, а ты чего все время в смокинге?

 – Не знаю. Привык. Это важно?

 – Нет.

 – Тогда начнем?

 – Начнем.

 Начали вместе.

 И…и…звела..а..а меня…а…а кручина

 По..о..дколо…о…о..дная..а..а… змея

 И заорали, теряя тональность, роняя гармонию, с одним умыслом – переорать.

 Ты… гори… догорай, моя лучи…и…на

 Да...а…гарю…у с тобо…о…ой и я…аа

 Ты… гори… догорай, моя лучи…и…на

 И уже истошно, на грани голосовых связок,

 Да…а…гарю…у с тобо…о…ой и я…ааа

 И стало тихо, очень тихо. Ни чаек, ни всплеска. Штиль.

 – Я улетаю сегодня. С меня сняли.

 – А с меня?

 – С тебя нет.

 – И сколько еще маяться?

 – Как бог даст.

 – Ладно, лети, Ваня. Тебе смокинг идет, кстати.

 – Будь, Федя.

 – А куда я денусь. Буду. Теперь я буду.

Он отвернулся. А ничего и не произошло. Все так же было тихо. Ни чаек, ни всплеска. Когда Федор оглянулся, палуба уже была пуста. «Ну и черт с тобой», – подумал он и вдруг засмеялся.

 Господи, до чего ж это было смешно: «Чёрт с тобой». С кем? С ним? Со мной? А кто я? А кто он?

 Федор спустился в машинное отделение. На полу лежал багажник от Форда. В нем было три миллиарда долларов. Настоящих, без саженцев. «Силен, бродяга… так вот оно как… – подумал он, – вот оно как все не просто. И что теперь?» В топке догорал последний уголек. Нужно плыть. Куда? Как? Федор никогда не управлял яхтой. Один и штиль.

 Он кинул в топку первый миллион и запел:

 То…о не ве…е…тер ве…е…э…тку клонит…

 

  ПАЗЛЫ В РИФМУ

 

                 ( ЖердеВанька)

 

     Б е з н а ч а л ь н о е …                                                

Как этот мир не многогранен,

                               он иногда лишь тем и странен,

                                                       что скучен он, как вечный свет

                                                                           Луны и Солнца, где ответ?

                                                   На надоевшие вопросы –

                           Откуда всё и почему??????

   Но неизвестно никому

                         зачем все мы, как альбатросы

                                      волны касаясь лишь крылом,

                                                           боимся под воду уйти,

                                                                     чтоб неизвестное найти

                                               На свете этом или том.

          ОБидно

                           видеть яркий свет

                                                             ПОЗНАНЬЯ..

                но и днём и ночью,

                                                   ВСЕГДА остаться не удел,

                                                                     в коловращении планет.

                          Вот, к сожалению, удел

                                               Огромной части позвоночных

И путь на миллиарды лет

                             Определён не нами,

                                               Кем-то, а может чем-то?

                             Дело в том,

                                                   Что сотни раз одним путём

                   Б е ж и т п р е р ы в и с т а я л е н т а

 покругузамкнутому…

                                       В НЁМ

      Есть всЁ

                и нету ничего… есть мы,

 

                                                               Но незаметно нас,

 

                                Как равно не заметит глаз,

 

МоЛЕКулу воды в огромном море,   А мы пытаемся поспорить

                        с  д в и ж е н ь е м  л е н т ы,

                                        тот, кто смел,

Тот инстинктивно                  может быть               пытается определить,

            несуществующий   предел     своих     возможностей.

                                                ЗАЧЕМ-то

Мы, познавая наш кусок пространства,                  выделенный кем-то,

                                 Лишь стимулируем виток

                                         Д В И Ж Е Н Ь Я

                          ш-т-р-и-х-п-у-н-к-т-и-р-н-о-й-л-е-н-т-ы .

                    Лишь     стимулируем       ВитоК   ? ! ?  !  ?  !  ?&nbs... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


15 января 2020

0 лайки
0 рекомендуют

Понравилось произведение? Расскажи друзьям!

Последние отзывы и рецензии на
«Русские пазлы»

Нет отзывов и рецензий
Хотите стать первым?


Просмотр всех рецензий и отзывов (0) | Добавить свою рецензию

Добавить закладку | Просмотр закладок | Добавить на полку

Вернуться назад








© 2014-2019 Сайт, где можно почитать прозу 18+
Правила пользования сайтом :: Договор с сайтом
Рейтинг@Mail.ru Частный вебмастерЧастный вебмастер