ПРОМО АВТОРА
Иван Соболев
 Иван Соболев

хотите заявить о себе?

АВТОРЫ ПРИГЛАШАЮТ

Нина - приглашает вас на свою авторскую страницу Нина: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Киселев_ А_А_ - приглашает вас на свою авторскую страницу Киселев_ А_А_: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Игорь Осень - приглашает вас на свою авторскую страницу Игорь Осень: «Здоровья! Счастья! Удачи! 8)»
Олесь Григ - приглашает вас на свою авторскую страницу Олесь Григ: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
kapral55 - приглашает вас на свою авторскую страницу kapral55: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»

МЕЦЕНАТЫ САЙТА

стрекалов александр сергеевич - меценат стрекалов александ...: «Я жертвую 50!»
Анна Шмалинская - меценат Анна Шмалинская: «Я жертвую 100!»
станислав далецкий - меценат станислав далецкий: «Я жертвую 30!»
Михаил Кедровский - меценат Михаил Кедровский: «Я жертвую 50!»
Амастори - меценат Амастори: «Я жертвую 120!»



ПОПУЛЯРНАЯ ПРОЗА
за 2019 год

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать День накануне развода

Автор иконка Андрей Штин
Стоит почитать Во имя жизни

Автор иконка Эльдар Шарбатов
Стоит почитать Юродивый

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Адам и Ева. Фантазия на известную библей...

Автор иконка генрих кранц 
Стоит почитать В объятиях Золушки

ПОПУЛЯРНЫЕ СТИХИ
за 2019 год

Автор иконка Анастасия Денисова
Стоит почитать Цени и создавай

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать 1000 без 1-ой

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать И один в поле воин

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать Было скучно, но в конце недели...

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать Коплю на старость рухлядь слов

БЛОГ РЕДАКТОРА

ПоследнееОбращение президента 2 апреля 2020
ПоследнееПечать книги в типографии
ПоследнееСвинья прощай!
ПоследнееОшибки в защите комментирования
ПоследнееНовые жанры в прозе и еще поиск
ПоследнееСтихи к 8 марта для женщин - Поздравляем с праздником!
ПоследнееУхудшаем функционал сайта

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К ПРОЗЕ

Лариса ЛуканеваЛариса Луканева: "Вам того же!))" к рецензии на Мысли и домыслы... (474)

Богаразов: "Книга - набор популистких дешёвых истин. А алгоритмы в книге - кусок о..." к произведению

Валерий РябыхВалерий Рябых: "Это уже третья переработанная мною глава после "I" и "V". У Александр..." к произведению Случай на станции Кречетовка. Глава II

sergejsergej: "Знакомая тема!.. У меня была общая тетрадь с фольклором. Я служил ..." к произведению Лавандовый напиток из военторга

Андрей ШтинАндрей Штин: "Хороший рассказ, коллега, единственное, не совсем понятно время и мест..." к произведению Катя

sergejsergej: "Михаил, тема интересная! Особо на фоне эпидемии... Можно сказать о..." к произведению В преддверии конца света

Еще комментарии...

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К СТИХАМ

sergejsergej: "Эльдар, спасибо за отзыв! Пытаюсь своё написат..." к рецензии на Лесть

sergejsergej: "Эльдар, спасибо за отзыв! Пытаюсь своё написат..." к рецензии на Лесть

sergejsergej: "Хорошо, но наркомания вред! Успехов автору." к стихотворению Рок-опера жалкой души

Сергей Елецкий: "А ты пиши,пиши,пиши!!! Этим мозоли не ..." к стихотворению "НЕ ПИШЕТСЯ"

ДМИТРИЙ ДУШКИНДМИТРИЙ ДУШКИН: "Вообще стихотворение написано не столько о времени..." к рецензии на ОСЕНЬ ЖИЗНИ

ДМИТРИЙ ДУШКИНДМИТРИЙ ДУШКИН: "Замечательное стихотворение по всем канонам поэзии..." к стихотворению ОСЕНЬ ЖИЗНИ

Еще комментарии...

Полезные ссылки

Что такое проза в интернете?

"Прошли те времена, когда бумажная книга была единственным вариантом для распространения своего творчества. Теперь любой автор, который хочет явить миру свою прозу может разместить её в интернете. Найти читателей и стать известным сегодня просто, как никогда. Для этого нужно лишь зарегистрироваться на любом из более менее известных литературных сайтов и выложить свой труд на суд людям. Миллионы потенциальных читателей не идут ни в какое сравнение с тиражами современных книг (2-5 тысяч экземпляров)".

Мы в соцсетях



Группа РУИЗДАТа вконтакте Группа РУИЗДАТа в Одноклассниках Группа РУИЗДАТа в твиттере Группа РУИЗДАТа в фейсбуке Ютуб канал Руиздата

Современная литература

"Автор хочет разместить свои стихи или прозу в интернете и получить читателей. Читатель хочет читать бесплатно и без регистрации книги современных авторов. Литературный сайт руиздат.ру предоставляет им эту возможность. Кроме этого, наш сайт позволяет читателям после регистрации: использовать закладки, книжную полку, следить за новостями избранных авторов и более комфортно писать комментарии".




БЕСЕДА ПОД БОМБАМИ


Николай Боровко Николай Боровко Жанр прозы:

Жанр прозы Критика
642 просмотров
0 рекомендуют
1 лайки
Возможно, вам будет удобней читать это произведение в виде для чтения. Нажмите сюда.
В июне 1917 года в доме леди Джулиет Дафф на Мейфер в Лондоне встретились два Художника, два Рыцаря — Герберт Кийт Честертон и Николай Гумилев, первому было сорок три года, второму — тридцать один… Но сначала — немного о каждом из них по отдельности.

 В июне 1917 года в доме леди Джулиет Дафф на Мейфер в Лондоне встретились два Художника, два Рыцаря — Герберт Кийт Честертон и Николай Гумилев, первому было сорок три года, второму — тридцать один…

Но сначала — немного о каждом из них по отдельности.

 

1. «СВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ ВСЕГДА ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА НЕГОДЯЕМ»

Киган (отец Киган):  «В каждой грёзе заключено пророчество; каждая шутка оборачивается истиной в лоне вечности».
Б. Шоу «Другой остров мистера Буля»
(перевод О. Холмской)

 

В Дубровнике в 1933 году представители Германии, нацисты говорили Уэллсу: «Мы не так сильны, чтобы иметь право разрешать у себя в стране еретические мысли, шутить, играть в игру, спорить с еретиками; вам, англосаксам, хорошо, вы живёте в установившейся веками действительности, вам ничего не страшно» 1 . В общем, по тем же причинам через год отказывались от его приглашения в ПЕН-клуб и советские писатели, благословляемые на эту свою позицию Сталиным и Горьким (Н. Берберова. «Железная женщина»).

Герои первого романа Честертона «Наполеон Ноттингхилльский» (1904, пер. В. Муравьева) приходят к выводу, что нормальный, средний человек, в сущности — шизофреник. Им руководят и фанатизм, и склонность к насмешке (расщепление сознания — классическое определение шизофрении), скажем чуть мягче — пафос и ирония. Знаменитый британский стиль мышления держит пафос в жёсткой узде иронии. Типичное прусское мышление («сумрачный германский гений»), напротив, — удерживает иронию в жёсткой узде пафоса. Бунт Ницше, в первую очередь, — бунт именно против этой узды.

Честертоновский «Наполеон» говорит: «Когда настают тёмные и смутные времена, мы с тобой оба необходимы — и оголтелый фанатик, и оголтелый насмешник… Храмы, воздвигнутые в боголюбивые века, украшены богохульными изваяниями…».

В целом, гигантские созидательные возможности иронии могут быть реализованы литературой только при достаточно высоком культурном уровне читателей. В том и заключалась трагедия Гоголя, что чичиковский Петрушка читал всё подряд, не вникая в смысл прочитанного.

Просто ужас берет, когда читаешь «Мистера Бритлинга», опубликованного Уэллсом во время мировой войны 2 . Опубликовал, когда требовалось максимальное напряжение всех сил нации (и империи 3), когда победа союзников совсем не была очевидной; когда, наоборот, вполне реальной была угроза, что придётся подписывать мир на очень неприятных условиях 4 . «Как всё глупо придумано. Бесчисленные отцы, которые, в сущности, прожили свою жизнь … сидят в позорной безопасности. А … будущее и надежда Англии … отправляется на смерть в окопы. После войны земля превратится в сборище калек и стариков … Как глупо устроен и управлялся мир!.. Мы посылаем всех этих мальчиков на беспощадные опасности … посылаем их плохо  подготовленными … потому что англичане, в сущности, народ халатных, сытых, псевдодобродушных стариков и пожилых людей … Старики сидят спокойно дома, вне опасности, и придумывают для мальчиков смерть … Все его излюбленные иллюзии сразу куда-то канули в пропасть … К чему уговаривать себя, что там “наверху” готовят какой-то потрясающий отпор, который неминуемо должен завершиться победой? Ясно было, как Божий день, что “наверху” у них нет ни достаточной силы воображения, ни коллективного разума … Газеты продолжают болтать … как в бурю пароход, нагруженный обезьянами … Единственная наша стратегия — менять кровь на кровь …» (с. 286). «Против Германии сражались три великих народа, … но у них не было ни единства, ни такой передовой науки, как в Германии. Англия и Россия, эти два медлительных близнеца-исполина, всё ещё растрачивали зря свои силы, всё ещё были беспечны и нерешительны. Та же халатность … усложняли и удлиняли войну и отдаляли, быть может, на вечные времена, победу …  всем управляли безмозглые люди. Для них война сводилась просто к тому, чтобы бессмысленно выбрасывать на поле битвы людей за людьми … , без конца, плохо обученных, плохо вооруженных, руководимых дураками» 5 . «Имеют ли право халатность и невежество (Британия и Россия) восторжествовать над предусмотрительностью и знанием дела (выходит, в рассуждениях Парвуса имелось-таки рациональное зерно Н.Б.)?.. Действительно ли справедливость и правда на нашей стороне?.. Война давно уже стала чудовищной нелепостью» (с. 307, 308). «Если есть на свете величайшая ложь — то та, что человек разумное существо». «Когда мы наконец добьёмся победы, которая будет чуть-чуть менее ужасна, чем поражение …» (с. 322, 326). Штабной офицер Рэберн: «Если пройдет год, и война будет вестись как теперь, то что-нибудь непременно должно сорваться. Не хватит денег, не хватит людей … После войны, конечно, будет революция …» (с. 314). Леди Френшам: «…в военное время обезумевшего человека … — нужно усмирять» (с. 312). Гью пишет о солдатах, во время боя расстреливающих своих офицеров, о революции, которая всё привела бы в порядок. Из его же писем: «Какая-то всеобщая коллективная одержимость войной. Мир сошёл с ума … Начинаешь как-то чувствовать, что думать, мыслить — нехорошо» (с. 274, 277, 304) 6 .

Британия в каком-то узком смысле могла себе позволить публикацию во время войны (такой войны!) «Мистера Бритлинга», но косвенно он ей, конечно, отозвался — в виде отборных немецких дивизий, перебрасывавшихся в 1917 году с восточного фронта на западный. Мухоморное зелье, густо начинённое цитатами из Горького, в изобилии поступало в русские окопы (включая печатавшиеся в Германии газеты на русском языке). «Оруэлл писал в 1945 году, что Англия устояла в войне наперекор пропаганде либералов и радикалов, среди которых Уэллс занимал одно из первых мест, людей, которые презрительно отметали такие анахронизмы, как национальная гордость, воля к борьбе, вера в свое национальное будущее — вещи, давно сданные в архив друзьями Уэллса и им самим» (Н. Берберова. «Железная женщина»). В том, что касается самого Уэллса, всё это тем более справедливо применительно ко времени Первой мировой войны.

Подчеркну, что особенность «Мистера Бритлинга» не в своеобразии мыслей Уэллса, скандальна именно их публикация в самый трудный период войны. Например, Д. Ллойд-Джордж многое из этого высказывал («армия, руководимая дураками», которые не могут придумать ничего лучшего, чем заваливать противника горами пушечного мяса и т. д.) во время своего государственного переворота в конце 1916 года. Он так и начинает свои мемуары: «Я в положении мистера Бритлинга — знаю о войне в целом больше, чем кто-либо другой». Отличие лишь в том, что он опубликовал все эти оценки и суждения только через 15 лет после окончания войны.

Пополним сравнительную характеристику условий цензуры военного времени в странах Антанты тремя типичными примерами.

Утром 7 октября 1916 года на севастопольском рейде взорвался линкор «Императрица Мария» водоизмещением 22 тысячи тонн, вступивший в строй всего за год до того. После 24 взрывов корабль перевернулся и затонул на глубине 18 метров. Погибло около 300 матросов. Комиссия с участием генерал-лейтенанта А. Н. Крылова (он и писал решение) допускала диверсию. Особенно подозрительны были пять мастеровых с Путиловского завода. Только что назначенный командующим Черноморским флотом (назначен для подготовки захвата Босфора в 1917 году) адмирал Колчак должен был идти под суд одним из первых, но император отложил суд до окончания войны. Имела хождение и версия о самовозгорании пороха из-за плохого его качества (возможно, её поддерживали, чтобы несколько ослабить и вину Колчака, и успех противника). Адмирал Колчак настаивал на том, чтобы возможно дольше не сообщать о случившемся в печати, ссылаясь на то, что англичане о подобных вещах не сообщают. Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Непенин и другие считали, что сообщение необходимо для пресечения слухов. Наконец, информация была опубликована в «Русском инвалиде» 26 октября 1916 года 7 .

Д. Ллойд-Джордж 8 пишет: «В исходе войны многое зависит от агитации». Поэтому, в частности, в 1917 году английское правительство не стало опровергать ложных сообщений германской печати о том, что продовольствия в Британии осталось только на 30 дней. Так немцы косвенно способствовали британской программе бережливости.

После провала (с тяжелыми потерями) летом 1917 года наступления генерала Нивелля во французских войсках (в 16! армейских корпусах) начались брожения. «Были даже восстания, которые одно время едва не угрожали революцией». Петэн, сменивший Нивелля, пообещал, что таких наступлений больше не будет. Немцы узнали об этих волнениях с большим опозданием, когда порядок уже был восстановлен. Даже союзники не знали о том, что происходило во французской армии 9 .

*  *  *

Поэт Грегори — анархист («Человек, который был Четвергом») провозглашает: «Преступление у вас одно: вы правите. Это — смертный грех властей». Инквизитор («Святая Иоанна», Б. Шоу) солидарен с ним: «светская власть всегда делает человека негодяем. У них нет апостолической преемственности» 10 . Позже Честертон написал в «Автобиографии» 11 : «Морли был очень общественным деятелем, но все они, чем выше, тем расплывчатей. Чёткие убеждения и намерения — у молодых и неизвестных. Как-то я выразил это, надеюсь — сравнительно верно, заметив, что у политиков нет политических мнений … Пессимизм подсказывал Мастермену, что толку от управления не бывает, тем более — в наше время». Магнус («Тележка с яблоками», Б. Шоу) констатирует: «Болтуны серьёзные соперники, когда речь идет о популярности у масс. Массы понимают тех, кто занимается болтовней». Оринтия вторит ему: «Вам платят деньги за то, чтобы вы плевали на простой народ». Как пишет Честертон («Автобиография»), журнал «Уитнесс», который он издавал со своим младшим братом Сесилом Эдвардом, «совершил переворот в английском мире газет». До того в Англии допускали «что подкуп возможен во Франции, Италии, Австрии, Болгарии, Боливии», но не у себя. «“Уитнесс” убил это убеждение, особенно … статьёй о торговле титулами» и т. д. Но эта «последняя попытка очистить парламент» окончилась неудачей. Разоблаченные братьями коррупционеры ещё круче пошли в гору: адвокат Айзекс — лорд Рэдинг стал верховным судьей, Д. Ллойд-Джордж — премьером.

Папа Пий XI писал в своём соболезновании на смерть Честертона: «Он возлюбил бедных, он послужил правде» 12 .

После Второй мировой войны британцы, страдая, расставались с дорогой им империей, над которой никогда не заходит солнце. А Честертон — из тех немногих, кто проклинал империализм вообще и конкретно — Британскую империю (Честертон: Британскую империю — вторым номером, после Германской) уже на рубеже веков («империализм и патриотизм — противоположны»). Уже в первом своем романе Честертон отмечал, что, по Сесилу Родсу, жители Британской империи существа высшие, а прочие — низшие. Соответственно и каннибализм — это «поедание гражданина Британской империи».

В «Автобиографии» Честертон писал: «Я … беседовал с государственными мужами в часы, когда решались судьбы наций … Видел немало …». Тем более интересно его отношение к монархии вообще (он позволяет себе довольно бесцеремонные шуточки по поводу монархического чувства и святости монаршего сана) и конкретно — к правящей Ганноверской, Саксен-Кобург-Готской династии. В романе «Шар и крест» шотландец-якобит Макиэн (тоже шотландец и тоже католик Честертон явно на его стороне) говорит: «Георгу V» 13 : «Вам, чужеземцам, нечего здесь делать!.. Что вы принесете нам?.. Варварскую муштру вместо дворянской отваги? Туман метафизики, сквозь который не видно Бога? Плохие картины, плохие манеры, дурацкие здания …». В рассказе «Белая ворона» Честертон говорит о том же самом (устами Хорна Фишера) «Францу» Вернеру: «Мы, англичане … пустили таких гадов (как вы) на стольные места наших королей и героев». И в «Автобиографии»: «Я написал книгу о преступлениях Англии — список грехов, которые совершила в последние века Британская империя … всякий раз империя Германская была гораздо хуже, более того — мы, собственно, ей и подражали. Поддерживая протестантского героя Пруссии или протестантских принцев Ганновера, мы ввязались в смертную ссору с Ирландией, да и в ещё худшие дела. Нынешний культ империи мы переняли от немцев, тем самым хваля их и оправдывая» 14 .

О своей личной встрече с Георгом V Честертон крайне сухо упоминает в другом месте «Автобиографии».

Соответственно, англо-бурскую войну Честертон осуждал, а войну с Германией считал справедливой.

Его любимые герои, в которых он вложил больше всего от самого себя: сначала — подобие Рикки-Тикки-Тави (так и называют одного из главных героев романа «Жив-человек»), затем мудрый и энергичный (и в то же время «кроткий, как старая овца») патер Браун и, наконец, «слишком много знающий», удрученный Хорн Фишер. Скажем, упомянутый Маккиэн из «Шара и креста» сохраняет ещё многое от Рикки-Тикки-Тави, но уже немало воспринял и от отца Брауна — это, так сказать, многоречивый патер Браун. Новеллы Честертона (многие из них: новеллы-притчи) и его романы-притчи во многом принадлежат к жанру меннипеи, менниповой сатиры: они посвящены приключениям идей.

Герои Честертона шутя разделываются то с Шопенгауэром («Жив-человек»), то с Ницше. Особо нужно сказать о Джоне Рёскине (1819–1900), моралисте, в наше время практически не упоминаемом, но очень важном для современников Честертона, например, для таких его современников как Лев Толстой 15 и Ганди 16 . Честертон брезгливо отмахивается от Рёскина. В «Автобиографии»: «Дядя Синди пылко рассказывал мне, какие радужные мысли вызвали у него казённые пророчества книги…». В романе «Шар и крест» аристократка, спасшая героев от преследующей их полиции: «Мне говорят, что надо делать, я делаю — и всё это чушь. Мне говорят, работай с бедными, то есть читай им Рёскина и чувствуй себя хорошей…».

Не жалует Честертон и Толстого с Ибсеном. В насмешливом описании начала ХХ века («Наполеон Ноттингхиллский») читаем: «Толстой и иже с ним разъяснили, что мир наш с каждым часом становится все милосерднее…». В романе «Жив-человек» тоже с явной усмешкой: «наиболее оригинальные современные мыслители Ибсен, Горький, Ницше, Шоу…» (здесь он пощадил Толстого, не стал его мешать с Горьким и Шоу). Наконец, в «Автобиографии» Честертон с восторгом передает рассказ Джеймса Барри: «кто-то, рассуждая об Ибсене и Толстом, сказал, что один из них достаточно велик, чтобы носить другого на часовой цепочке. Джеймс Барри, рассказывавший об этом, забыл, кто кого должен был носить на цепочке Ибсен Толстого или Толстой Ибсена. Видимо, ни тот, ни другой из этих гигантов не кажется теперь таким великим, как тогда».

О социалистах Честертон всегда пишет отстранённо, с усмешкой. Например, в «Автобиографии»: «В моей молодости было два могучих движения — социализм и империализм. Считалось, что они борются; они и боролись, то есть размахивали разными флагами, красным и государственным. Но для меня, искавшего ощупью, они были не менее едины, чем элементы Юнион-Джека. Оба верили в унификацию и централизацию, оба не видели бы смысла в моей приверженности к малому… Я называл себя социалистом, потому что иначе пришлось бы стать несоциалистом, то есть мелким надменным снобом… или седым страшным дарвинистом, кричащим: “Гибель слабым!”. Но социалистом я был плохим, принимая это учение как меньшее зло, или по крайней мере меньшее благо».

В критических высказываниях отца Брауна многое звучит вполне «социалистически». «Есть один социальный тип, представители которого бывают безнравственней, чем другие — довольно неприятный класс дельцов. У них нет социального идеала, не говоря уже о вере, нет традиций джентльмена, ни классовой чести тред-юниониста», выгодная сделка — облапошивание («Человек о двух бородах»). «Политика наших дней наполовину состоит в том, что богачи шантажируют народ» («Исчезновение Водри»).

Солидарны с отцом Брауном и другие герои Честертона. «Наши судьи прогрессивны, они не отстают от новых сил, особенно тех, которые можно встретить на званом обеде» («Неожиданная удача Оуэна Гуда»). Там же Хантер говорит: «В трущобы ехать не к чему. Там толку не дождёшься. Надо бы их уничтожить, да и народ заодно». Полковник («Человек, который был Четвергом»): «Из пяти здешних богачей четверо — просто мошенники … Именно такой процент повсюду». «Прочная и здравая демократия основывается на том, что все люди одинаковые болваны» («Наполеон Ноттингхиллский»).

Честертон обычно рассматривает каждую мысль и в её естественном состоянии и как бы перевёрнутой вверх ногами (полемизирует сам с собой). Так, в романе «Шар и крест» воинствующему атеисту Тернбуллу «социалисты указывали, что обличать надо не священников, а буржуев…». Отстранённость, ирония здесь несомненны.

В рассказе «Тайна отца Брауна» этот хитроумный священник-детектив объясняет секрет своей проницательности: нужно представить себя в шкуре человека, совершившего преступление. «Это мне посоветовал один друг — хорошее духовное упражнение. Кажется, он его нашёл у Льва XIII, которого я всегда почитал». Упоминание о «друге» и о почитании Льва XIII — явно автобиографично. Папа Лев XIII несомненно принадлежит к самым ярким личностям XIX века. Граф Винченцо Джоакино Печи стал папой Львом XIII в 1878 году в возрасте 68 лет и возглавлял римскую церковь до 1903 года. В результате его деятельности папство снова стало духовной мировой державой. Он опубликовал шестьдесят энциклик — больше, чем любой из его предшественников и преемников. Первые энциклики он сам и писал, остальные готовили секретари. Им обоснована действующая и поныне концепция католической церкви относительно классовой борьбы, эксплуатации, собственности, труда, государства, права на свободы. Он писал об ответственности печатного слова. Его идеал Иннокентий III (римский папа в 1198–1216 годах), поднявший папство на вершину светской власти. Лев XIII сделал томизм официальной философией церкви (энциклика «Aeterni Patris», 4 августа 1897 года). Объявил себя «папой рабочих», призывал «уходите из ризницы в народ» 17.

В романе «Шар и крест» (Н. Трауберг указывает, что Альбино Лучани, будущий папа Иоанн-Павел I любил эту беспардонную притчу) Эван Макиэн говорит: «Я не хочу жить в бессмысленном мире… Мы только и знаем, что человек — это человек. А ваши Золя и Бернард Шоу даже в этом ему отказывают … Церковь хранит ключи добродетели…» 18 .

В своём упомянутом соболезновании папа Пий XI назвал умершего Честертона «защитником веры»…

Гумилёв писал Ахматовой перед своей встречей с Честертоном: «Его здесь или очень любят или очень ненавидят. Но все считаются».

*  *  *

В интервью Карлу Бечхоферу, опуликованном 28 июня 1917 года, Гумилёв отметил трех английских поэтов, пытающихся «возродить балладную форму и фольклор, поскольку именно в них нашла свое наивысшее выражение английская лирика»: Честертона и двух ирландцев — Йейтса и Джорджа Рассела 19 . Честертон («Автобиография») признает лучшим английским поэтом своего времени именно Йейтса. Таким образом, их оценки практически совпадают. С помощью друзей (Бориса Анрепа, Мориса Беринга, того же Бечхофера) Гумилёв успешно преодолел языковый барьер.

Но, высоко оценивая Йейтса-поэта, Честертон игнорирует важное в идеологии Йейтса — его мечту о поэтократии, о возвращении к благословенным временам друидов, когда будто бы правили поэты, и короли получали корону из рук поэтов. Размышлениям Честертона о месте поэта в обществе уделено немало внимания в его прозе.

Казалось бы, поэту открывается многое, недоступное простым смертным. «Смерть и жизнь — во власти языка, а любящие его вкусят от плодов его» (Кн. Притч. Соломоновых). Альфред Мюссе объяснил, почему тираны так ненавидят поэтов — поэты знают, что об этих тиранах будут говорить потомки. О. Шпенглер в этом отношении (способность осознать основополагающие категории Времени и Судьбы) приравнивает поэтов к людям религиозным и людям влюбленным. Несколько раньше примерно то же о способности воспринимать подлинное искусство сказал Блок («Испанке»). Об испанке, рвущей «незримые нити между редкой толпой и собой». Для кого же она танцует? «Чтоб неведомый Северу танец, крик «хонда» и язык кастаньет понял только влюблённый испанец или видевший Бога поэт» (здесь добавилась ещё этническая укоренённость искусства).

Но с древнейших времён человечество мучают сомнения на этот счет. Даже если бы мы научились отличать тех, кому доступны прозрения (их бы и назвали Поэтами) от тех, кто этого дара лишён (назвали бы их, например, стихослагателями), то всё равно и у поэта нам очень трудно было бы отличать подлинные прозрения от неизбежных заблуждений.

В поэтическом творчестве большую роль, как мы знаем, играет летучее непарнокопытное Пегас 20 . Современные представления о нём довольно поверхностны и приблизительны: некое норовистое, но, в общем, безобидное животное; не всякому дастся, но если удалось взнуздать, гарантирует восхитительный полёт «в незнаемое» … Древние греки, создатели этих мифов, судили о Пегасе и о полётах на нём совсем иначе. Пегас родился из туловища (или из крови) убитой Персеем горгоны Медузы (он — плод её связи с Посейдоном). Той самой, от одного взгляда на которую человек превращался в камень. Пегас таскал на Олимп Зевсу молнии и гром. В источнике Иппокрена, возникшем на Геликоне от удара пегасова копыта, купаются Музы, и та же вода стимулирует поэтическое творчество. Уже при употреблении этого напитка и при обращении к Музам не грех помнить о генеалогии Пегаса и о его специализации 21 . Тем более это необходимо при полётах на нём. Первый такой всадник — Беллерофонт взнуздал Пегаса особой, божественной уздой, полученной от Афины, и сумел, благодаря этому, одолеть трёхглавое огнедышащее чудовище Химеру, потом амазонок и ликийских воинов. После этого Беллерофонт попытался взлететь на Олимп (может быть, он хотел стать поэтом — равным богам?), и Зевс (Пегас по воле Зевса) сбросил его на землю. Ясно, что Афина не раздаёт божественную узду кому попало … И то, что не удалось Беллерофонту, уже расправившемуся к тому времени с Химерой (!), вряд ли удастся многим из тех, кто попытается, не имея такого опыта, тем не менее повторить дерзкий полёт древнего героя. К тому же и у Химеры есть кое-какие шансы на победу …

У Гомера Белерофонта, утратившего расположение богов, постигло безумие.

Мусульманское поверие — слова поэтов и прорицателей внушены им шайтаном — сатаной.

Кажется, это идёт от Гесиода, а Ницше повторил за Платоном: «много лгут поэты»; Платон изгонял поэтов из своего идеального государства.

Герои «Фауста» обсуждают проблемы, добавившиеся с изобретением печатного станка: массовому читателю не нужны ни правда, ни высокое искусство. Сумасшедший напишет, дурак прочтёт, и спросить не с кого (Елена говорит: «Кто ослеплён богами, невиновен», пер. Н. А. Холодковского). Мефистофель уверенно обещает Фаусту: «Тебя поэты… в потомстве даже гимнами прославят, чтоб дурью дурь в других воспламенять!»

То ли потому, что прорицателей слишком много, то ли по вздорности человеческой природы, но и подлинные прорицатели малоуспешны. Обычно при этом вспоминают Кассандру. У Гёте Нерей — морской бог, отец пятидесяти нереид (включая Галатею), тесть Посейдона, дед Ахилла,  ненавидит человечество, глухое к его прорицанию.

Получается, что литература — небезопасная интеллектуальная игра. Розанов («Мимолётное») так и подытоживает: «Может быть, литература вообще преступление. Забава таланта. А вы приняли её в самом деле. В этом и заключается преступление» 22 .

*  *  *

Может быть, судьба поэта и поэтического слова — тема, в которой Честертон особенно гибок и неуловим, где он особенно старательно уходит от сколько-нибудь определённых суждений. Он готов внимательно выслушать каждого, рассмотреть каждое утверждение с самых разных сторон.

Поэты соответствуют дню четвёртому. В этот день Бог поставил на тверди небесной два светила — они должны отделять свет от тьмы («Человек, который был Четвергом»). «Наши враги отпетые материалисты» («Наполеон Ноттингхиллский»). Смит («Жив-человек»): «В некоторые странные эпохи человечество требует иных жрецов, иного рода, не священников. Этих жрецов называют поэтами. Они должны напоминать людям, что те ещё не умерли, а живы». «Все поэты мечтают о такой жизни, перед которой сама “Илиада” — всего-навсего дешевый подлог» («Наполеон Ноттингхиллский»).

Честертон высоко ценил поэта Йейтса. Он очень серьезно (даже с какой-то необычной для него почтительностью) цитирует стихотворение Йейтса:

Дурак меня другом не назовёт,

И я буду пить зачарованный мёд,

Только с такими как Донн. 23

Великолепна формула Честертона: «если мы не имеем права шутить на серьёзные темы, мы не должны шутить вообще» 24 . Совсем не трудно найти примеры честертоновского юмора (в том числе — и великолепного) в его разговоре о поэзии вообще, но конкретнее о Йейтсе, и тем более — о Джоне Донне вряд ли удастся…

В «страшном сне» («Человек, который был Четвергом») Честертон делится «старыми мыслями о беззаконии искусства и искусстве беззакония».

В «Автобиографии»: «странно сопоставлять мир, который видит стихотворец, с миром, в котором он живёт».

В «Наполеоне Ноттингхиллском»: «Может быть, в каждом деле есть своя заветная тайна, которая не по зубам поэту?». В каждом!

В заключение приведу полностью упомянутый выше фрагмент из романа «Шар и крест»: «Социалисты указывали ему, что обличать надо не священников, а буржуев; служители искусств — людей надо освобождать не от веры, а от нравственности» 25 .

 

2. ВРЕДНЕЙШЕЕ ПЛЕМЯ

Вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов. У Блока шпана — апостолы. Любой громила — гунн, скиф… Литературный подход к жизни отравил нас.

И. Бунин. «Окаянные дни»

 

Древние греки пришли на Балканы из нынешней Киевщины. Спустя многие века оттуда же, на этот раз — из Скифии, явился «варвар» Анахарсис. Он критиковал созданную греками цивилизацию, и благодарные за критику киники (надо же их как-то отличать от циников в современном понимании) назвали его Мудрым. Миновало ещё двадцать четыре столетия, и всё из той «Скифии» в Британию, одну из замечательных наследниц греческой цивилизации 26 , явился очередной «варвар» — Николай Гумилёв. Ему тоже не нравилось многое из увиденного. Но Честертон, не в пример древним киникам, не торопился признавать гостя мудрым.

Честертон, конечно, читал о России у Карлейля: «Она безразлична к жизни человека и к течению времени. Она безмолвна, вечна и несокрушима». Но у Поля Валери о трёх чудесах в истории человечества (греки - античность, Ренессанс в Италии и русская культура XIX века) он тогда ещё не мог прочитать. В общем, посмотреть (ещё на одного) диковинного зверя оттуда было любопытно.

*  *  *

В свержении Николая II были весьма заинтересованы три внешние силы.

Германия. Николай II только что категорически отказался пойти на сепаратный мир, несмотря на предлагаемые, чрезвычайно соблазнительные условия (немцы обещали освободить все захваченные территории, «отдать» России не свой Константинополь, предоставить щедрый заём и т. д.) 27 , оставался верным союзническим обязательствам (пожертвовал и собой и страной). Парвус рассчитывал, что новое правительство подпишет сепаратный мир, а солдаты бросят оружие (Н. Берберова. «Железная женщина»). Эти его ожидания оправдались не сразу, но сама заваруха в России в такой, самый критический момент войны была немцам, безусловно, на руку 28 . Накрутили хвост Нахамкесу, чтобы ушами не хлопал, когда начнётся.., набросали черновичок «приказа № 1», наладили через большевиков бесперебойный трафик наркотиков для Балтийского флота.., а остальное пойдёт само собой … Были и у них сомнения — не накроет ли и саму Германию взрывной волной; но посчитали, что успеют управиться с Францией и Британией до того, как вмешаются США … У победителей революций не бывает.

США и, прежде всего — евреи-банкиры. США, терпимые к Гогенцоллернам и Габсбургам, относились к Николаю II с нескрываемой неприязнью. В Первую мировую войну банки США давали займы Англии и Франции с тем, чтобы кредиты никак не попали к России. США долго колебались — на чьей стороне вступать в войну, очень не хотелось — на стороне царской России 29 . Как ирландцы приезжали в США жаловаться на Англию, так и российские евреи и их защитники (например, Горький) там же обличали царское правительство. Сторонники того, чтобы выступить на стороне Германии, были очень сильны. США объявили войну Германии только через месяц после Февральской революции в России. Глава банкирского дома Яков Шифф и Милюков после Февральской революции обменялись радостными телеграммами (свержение «тиранического самодержавия») 30 . В 1915 году к прежним, вековым притеснениям евреев в России прибавилось грандиозное, сталинско-бериевского масштаба, издевательское по сути и по форме, выселение евреев из прифронтовой полосы 31 . США первыми, уже 22 марта признали Временное правительство. Революция, казалось бы, решала судьбу евреев в России, устраняла практиковавшиеся в отношении них несправедливости …

По мнению британского посла Д. Бьюкенена в свержении Николая II была весьма заинтересована и Британия. К революции в России готовились с радостным трепетом, как к рождественской ёлке. Юрий Анненков («Повесть о пустяках») говорит, что интеллигенция после революции была как ребенок, получивший подзатыльник вместо конфетки. Много ли спросишь с Бьюкенена — он с ними и общался, с Умом, Честью и Совестью, в нетерпении ожидавшими желанную революционную конфетку. У Аверченко есть рассказ «Страшный человек» о живущем иллюзиями. Писал, вроде бы, о забавном частном случае, о чем-то находящемся на грани патологии, а получился беспощадный портрет целого поколения. Выдумали себе «химеру несуществующего народа» (С. Булгаков. «На пиру богов»). Хватали, что подвернется из «французского» и «германского», хотя бы и подворачивалась заведомая макулатура. В том числе — всяческое враньё про Французскую революцию. Её (вернее — это самое враньё про неё) и пытались разыгрывать в петроградских залах и на петроградских улицах: тот воображал себя Дантоном, этот — Демуленом. Поэту законы необходимости не писаны, ни законы природы, ни законы социальной жизни 32 . Все вдруг сделались поэтами. Горький в первые дни революции уверял, что крестьяне теперь почувствовали себя гражданами новой революционной России, рвутся на фронт, готовы завалить города хлебом (по сходной цене, конечно). Немногие оставались трезвыми, их совсем не слушали (авторов «Вех» и других). Как Бьюкенену было не утонуть в этом океане красивых слов и эффектных жестов? Конечно, позиция США сильно влияла на решения Бьюкенена. Их вступление в войну фактически определило её исход.

Н. Берберова («Железная женщина») упоминает и Честертона в числе десяти британских писателей-разведчиков, посетивших Россию при Бьюкенене. Бóльшая часть этих посещений приходится, вероятно, на весну-лето 1917 года 33 . Кроме Берберовой описание этих лихорадочных попыток что-то исправить, хоть в какой-то степени улучшить ситуацию приводит У. С. Моэм 34 . Сам Честертон о своём участии в анализе российской ситуации прямо не упоминает. Вряд ли его гигантский и весьма специфический потенциал уместно было использовать в тех секторах, в которых действовали Локкарт и Моэм. Скорее была востребована его уникальность, способность не только к своеобразному взгляду на проблему, но и к суждениям, которые часто подтверждаются временем, несмотря на их парадоксальность; его мудрость и внутриполитическая неангажированность.

Тут самое время снова вспомнить, как он писал в «Автобиографии»: «Я бывал в интересных местах и видел интересных людей; участвовал в политических распрях; беседовал с государственными мужами в часы, когда решались судьбы наций…». О каком ещё отрезке своей биографии он мог писать такое с бóльшими основаниями? Именно к этому времени Честертон уже накопил тот потенциал, о котором Гумилёв писал Ахматовой: «Его здесь или очень любят, или очень ненавидят. Но все считаются». Считаются даже очень ненавидящие!

Честертон хорошо знал, сколько вреда могут принести поэты, «безумцы, навевающие человечеству сон золотой», когда их понимают буквально и слишком серьёзно. Так что вполне возможно, что мнение Честертона, побывавшего на месте событий, имело немалое значение, когда решался вопрос об отзыве Бьюкенена 35 . Единодушие и косвенное сотрудничество трёх перечисленных внешних сил в достижении поставленной «единой» цели ошеломляли и впечатляли. Особенное негодование Честертона должно было вызывать осознание того, каким посмешищем выглядит Британия, столько сделавшая своими руками для сокрушения могучего союзника, посмешищем — в глазах «гуннов» (тонкости словоупотребления: Гумилёв называл «гуннами» взбунтовавшихся российских варваров 36 , а Честертон — немцев, которых Парвус ставил русским в пример как недостижимый культурный образец; немцев ещё смирных, не взбунтовавшихся)! В этом контексте только и может быть прочитан горький упрек, с каким Честертон пишет в «Автобиографии» о любви Мориса Беринга к русской культуре: «Есть люди, преданные какой-нибудь из иноземных культур, как Морис Беринг — России». Что спросишь со старого хрыча Бьюкенена, просидевшего в чиновничьих креслах столько пар штанов! Но друг юности Беринг, с его талантом, с его ещё свежим и гибким умом, владеющий русским языком, столько проживший в России, он-то как попался 37 ? Во всяком случае, майора Беринга отозвали тоже, хотя люди в России были очень нужны…

Мы не знаем, когда Честертон побывал в России, но они могли пересекать кишевшее немецкими подводными лодками Северное море на одном корабле: разъярённый Честертон, возвращающийся из своей нескучной командировки, и Гумилёв — устремляющийся, как он думал, навстречу новым приключениям в экзотических странах.

*  *  *

Был ли он вас двух достоин?

Был ли он, как лунный свет?

— Да, он воин

И поэт. —

«Сон» — «Утренняя болтовня»

(сб. «Чужое небо»)

 

В 1912 году Гумилев послал Блоку свой только что изданный сборник «Чужое небо». Блок в ответном письме тепло отозвался о двух стихотворениях сборника «Я верил, я думал…» и «Туркестанские генералы», которые прочитал ранее («успел давно полюбить») в «Русской мысли»: «думаю, что полюблю ещё многое».

Действительно, эти стихотворения — особенно искренние, наименее «сделанные» (в чём часто обвиняют Гумилёва, например, — С. Маковский 38 , а позже и Блок),

Гумилёв родился в морской крепости Кронштадт, он сын трёх сословий, традиционно верноподданных, патриотичных и придерживающихся самых строгих правил: военно-служилого, военных врачей (можно обобщить — военных специалистов, наиболее культурной части военных) и духовного сословия 39 . Может быть, это и есть та самая «красота» (часть «красоты»), о которой в 1875 году говорил Достоевский в финале «Подростка»: «красота» — «на фоне летающих повсюду щепок, мусора и сора, из которых (из петровских реформ — Н. Б.) вот уже двести лет ничего не выходит» («жажда порядка и благообразия»)? Патриотизм этой среды — просвещённый (не тот нерассуждающий «самоедский» патриотизм, о котором с такой горечью говорил Чаадаев), так сказать, — патриотизм по Леонтьеву и Тютчеву (как у позднего Г. Иванова: «мы Леонтьева и Тютчева сумбурные ученики»), он прочнее и консервативнее, чем патриотизм образованных людей в целом, тем более — чем патриотизм «передовой» интеллигенции. Консервативный патриотизм означал верность империи, ее задачам и целям. М. Бакунин в середине XIX века писал, что Российская империя может жить полнокровной жизнью только расширяясь; перестав расширяться, она начнёт разрушаться. В. Короленко по поводу двухсотлетия Полтавской битвы говорил, что для Швеции это поражение обернулось благом, а для России её победа — несчастьем. Гумилёв, как певец империи, был анахроничен, являлся белой вороной в своем интеллигентском круге общения. Он, так сказать, продолжал дело Пушкина — певца империи, хотя и позиция самого Пушкина за 82 года до «Туркестанских генералов» уже не была вполне безупречной. Таковы же «О, Франция…» (1907) 40 , стихотворения военных лет. Уже в свои 18 лет Гумилёв рвался на войну с Японией, в 1914 году, освобождённый от воинской службы по здоровью, он пошёл добровольцем, провоевал два года с лишним в конной разведке и в окопах, заслужил два Георгия. В 1909–1913 годах действовал в интересах Российской империи в «православной» Абиссинии 41 .

Знавшие Гумилёва мемуаристы спорят о его религиозности: кто подчеркивает его набожность, кто отказывает ему в самых минимальных религиозных переживаниях (Ходасевич), указывает на безблагодатность его творчества. При большевиках он крестился на все церкви, но в этом вполне можно подозревать вызов, демонстративность, как и в его «монархизме» (о чём скажем ниже). Возможно, что так истово креститься на церкви он начал именно при большевиках.

Христианская тема, и православие — в частности, занимают значительное место в творчестве Гумилёва 42 . Однако много внимания Гумилёв уделяет и тому, насколько трудно примирить такие христианские идеалы, как кротость и смирение с позицией Ницше, с незыблемыми ценностями вроде чести и достоинства (как раз об этом «Я верил, я думал», «Отрывок» из того же сборника и т. д.), примирить «имперское православие» 43 (выражение Н. Бердяева) с экуменизмом В. Соловьева 44 , да и с христианством вообще. Цветаева и Ахматова выделяют особенно «русские» стихи, написанные Гумилёвым в 1917–1918 годах «Мужик» (сб. «Костёр») и «Франции» («Новый Сатирикон», 1918). То есть с Честертоном встречался именно такой, русский Гумилев.

Среди легенд, сопутствующих Гумилёву, особого внимания требуют две: о монархизме Гумилёва и о том, что он «не заметил» Февральской революции (для монархиста это естественно).

Гумилёв нередко говорил о своем монархизме, например, Виктору Сержу 45 : «Я традиционалист, монархист, империалист и панславист. У меня русский характер, каким его сформировало православие». Сколько здесь желания выглядеть монархистом, сколько попытки в чем-то убедить самого себя, а может быть — неизбежных ошибок в самоанализе и т. д.? Одно можно утверждать твёрдо: пренебрегая динамикой его монархических настроений, мы неизбежно окажемся во власти нелепиц, вроде «не заметившего революцию монархиста».

«Не революция подорвала в русском народе его монархический дух: дух этот хирел уже раньше и тем самым создал самую возможность революции… Монархическое хирело не только у тех, кто был затронут революционной пропагандой» 46 . В этом смысле Россия в точности повторяла путь английской (XVII века) и французской (XVIII века) революций. Но наш путь был значительно тяжелее, катастрофичнее, зашли намного дальше. Как писал Бунин 47 : «Русь жаждет прежде всего бесформенности… Классическая страна буяна».

Гумилёв и тут отставал от «передовых» людей, среди которых вращался, не спешил расставаться со своим, с пеленок, монархизмом. Только в армии, на фронте он нашёл в этом смысле единомышленников 48 . «Священная» война окрыляла. Гумилёв принял боевое крещение на территории Германии (хотя и на самом её краешке). Он мечтает о вступлении российских войск в Берлин, восторженно цитирует «Неман» Тютчева, не замечая грозной двусмысленности этой цитаты 49 .

В царскосельском госпитале он успел влюбиться в медсестру — великую княжну, то ли в Татьяну, то ли в Ольгу…

Но наступила пора унизительного отступления 1915 года, и Распутин становился все заметнее  … Это было тяжелейшим испытанием для монархического чувства! Гумилёв написал об этом в «Мужике» (конец марта — апрель 1917 года):

…Как не погнулись — о, горе! —

Как не покинули мест

Крест на Казанском соборе

И на Исакии крест?

Над потрясённой столицей

Выстрелы, крики, набат.

Город ощерился львицей,

Обороняющей львят…

А вы говорите «не заметил революции»!!

Через два месяца Гумилёв писал М. Лозинскому из Лондона, отправляясь оттуда в Париж 50 , писал очень откровенно и доверительно: «Чувствую себя совершенно новым человеком, сильным, как был и помолодевшим, по-крайней мере, на пятнадцать лет … Отношение к русским здесь совсем не плохое, а к революции даже прекрасное» …

В «Мужике» он лишь констатирует: революция — неизбежное возмездие (примерно, как у Блока), в письме он ей радуется, он в восторге от того, что и англичане её приветствуют. Прилично ли монархисту «не заметить» революции, но уж радоваться ей ему никак не пристало. Насколько адекватно излагал Гумилёв в своём письме Лозинскому позицию других своих собеседников в Англии по отношению к русской революции — надо бы ещё разбираться, но на Честертона он тут явно клеветал.

Бездна, разделявшая их, была непреодолима, они еле-еле могли различить друг друга в мглистой дали и не имели решительно никакой возможности друг до друга докричаться.

«Странно сравнивать мир, который видит стихотворец, с миром, в котором он живёт».

Идею поэтократии, которой Гумилёв горел в эти годы («Ода Д”Аннунцию» в мае 1915 года, «Гондла» в 1916 году, беседа, или беседы с Честертоном, публичные выступления по возвращении в Петроград), легко ли согласовать со святостью монаршего сана, святостью власти данного, нынешнего монарха? Не самого ли себя видел Гумилев таким поэтом, возглавившим Россию?

Многое должно было ещё  произойти: участие Гумилёва в подавлении бунта в лагере ля Куртин, октябрьский переворот, личное погружение в советский кошмар, кровавая расправа с царской семьёй, многое, что не могло не влиять на его отношение к революции, а следовательно — и на его монархические настроения. Но об этом — в своем месте.

3. РУССКИЙ БЕЗУМЕЦ

Что может быть лучше, чем умереть в особняке на Мейфер, когда русский безумец предлагает вам корону Англии?

Г. К. Честертон. «Автобиография»

 

Процитированное письмо Лозинскому — ответ на неназванный вопрос: как англичане относятся к России и русским, в том числе теперь — после революции? Англичан не мог не заботить встречный вопрос об отношении России и россиян к союзной Англии. Вопрос — в такой острый момент войны очень важный. Друг Гумилева Мандельштам написал в декабре 1916 года:

Собирались эллины войною

На прелестный остров Саламин, —

Он, отторгнут  вражеской рукою,

Виден был из гавани Афин.

 

А теперь друзья-островитяне

Снаряжают наши корабли, —

Не любили раньше англичане

Европейской сладостной земли.

 

О, Европа, новая Эллада,

Охраняй Акрополь и Пирей!

Нам подарков с острова не надо, —

Целый лес незваных кораблей.

 

Стихотворение, конечно, не могло быть напечатано на рубеже 1916–1917 годов. А в первоначальном его варианте имелась ещё более острая редакция:

На священной памяти народа

Англичанин другом не слывёт,

Развалит Европу их свобода,

Альбиона каменный приход 51 .

 

Англичан очень беспокоил размах антианглийской (следовательно — пронемецкой) пропаганды в России (Россия приносит себя в жертву своекорыстной Англии, Британия — виновница войны). Такая пропаганда попадала на очень благоприятную почву.

Двухсотлетняя история Российской империи, особенно в продолжении XIX века и в начале ХХ века — это преимущественно история её противостояния Британской империи в Азии (разграничение сфер влияния в Китае, Иране и Средней Азии, противоборство в Тибете и в районе «проливов»). «Греческий проект» Екатерины II увенчался «Очаковским кризисом» 52 .

В 1801 году Наполеону не стоило большого труда уговорить Павла I ударить по Британской Индии.

Горькую память оставила Крымская война.

В 1878 году, когда русские войска стояли в 12 км от Константинополя, Дизраэли пригрозил бомбардировать Кронштадт и самый Петербург.

М. Володарский 53 цитирует Бисмарка: «В Азии англичане гораздо менее успешны в цивилизаторской деятельности, чем русские; они обнаруживают слишком много презрения к туземцам и держатся от них на слишком большом расстоянии. Русские же, напротив, привлекают к себе население присоединенных к империи земель, сближаются и смешиваются с ним».

Совсем свежим был счёт к англичанам 1904–1905 годов, когда Англия являлась активной союзницей Японии.

Да и в мировую войну Россию лишь заманивали обещанием проливов, никто всерьёз не собирался отдавать ей никаких проливов, и реальных возможностей к тому не было.

В самый напряженный момент войны, летом 1918 года, когда немцы стояли в 50 км от Парижа и лупили по нему из дальнобойных орудий, начальник британского генерального штаба Вильсон в своем меморандуме напоминал в числе прочего о необходимости сохранить достаточные силы в Индии в качестве прикрытия от возможного удара со стороны России через Афганистан (через Хайберский перевал).. Для Ллойд-Джорджа это — очередной случай съязвить по поводу особого устройства генеральских мозгов. Но российский кавардак действительно не поддавался трезвому осмыслению, а пантуранская агитация (за объединение тюрок от Константинополя до Казани и до Китая) была очень сильна, в том числе в Средней Азии. Да и кремлёвские мечтатели не дремали. Уже через неделю после своего переворота Ленин выпустил прокламацию ко всем мусульманам Востока, в частности же к мусульманам Индии, — с призывом восстать и освободиться от ненавистного ига чужеземных капиталистов. А в 1919–1921 годах Троцкий и Ленин затеяли прямое вторжение в Индию, как начало долгожданной мировой революции 54 . После сказанного нам придётся несколько серьёзнее отнестись к шутке Гумилёва перед его возвращением на родину, теперь уже — советскую: «Если большевики решат завоевывать Индию, моя шпага к их услугам».

*  *  *

Испытывая настороженность по отношению к Англии, имея немалые претензии к ней, культурная Россия с явной симпатией относилась к Ирландии — нечто близкое ощущалось в её духе, в её угнетённости. Бросалась в глаза удивительная синхронность важнейших событий в двух странах (Пасхальное восстание 1916 года, впереди была гражданская война 1921–1923 годов) 55 . Гумилёв в своем интересе к Ирландии и симпатиях к ней был впереди других россиян. В том числе его очень интересовала и увлекала кельтская мифология, третья по значению в европейской культуре (после греческой и римской), и Гумилёв замечательно сумел оценить этот клад. Йейтс интересовал Гумилёва во всех смыслах — и как английский поэт № 1, и как яркий представитель ирландской культуры, и как поклонник и певец древней кельтской жизни, поэтов-друидов, со словом которых будто бы считались короли. В драме «На королевском пороге» поэт Шонахан, настаивающий на праве поэтов участвовать в управлении страной, говорит, что с пренебрежения поэзией начинается порча мира 56 : «Поэты вывешивают над детской кроваткой мира образы той жизни, какая была в раю, чтобы, глядя на эти картины, дети мира росли счастливыми и радостными» 57 :

Мир без искусства станет, словно мать,

Что, глядя на уродливого зайца,

Родит ребенка с заячьей губой.

 

В первом варианте (1903) король уступал поэту. Но после Пасхального восстания 1916 года (с демонстративной его поддержкой со стороны Германии), неорганизованного, безнадёжного, после казни шестнадцати его руководителей (в их числе трое — поэты) 58 , смерти Т. Максуинета (а формально получается — и после смерти Гумилёва) Йейтс в 1922 году изменил конец пьесы: король остался непреклонным и Шонахан умирал от голода, подобно Максуинету, на пороге короля.

В России не знали Йейтса, Гумилёв до своего приезда в Англию не читал его, в том числе — и пьесы «На королевском пороге».

Идея поэтократии витала в воздухе. В декабре 1917 года А. Ремизов и М. Пришвин уверяли прислугу, что вся надежда России в том, чтобы ею правили Пушкин, Толстой и Достоевский. Она об этом тут же всенародно сообщила на уличном митинге (Дневник М. Пришвина, запись от 30 декабря 1917 года).

В мае 1915 года Гумилёв написал «Оду Д’Аннунцио», тут же напечатанную в «Биржевых ведомостях» в Петербурге. «Судьба Италии — в судьбе её торжественных поэтов» (Вергилий, Данте, Тассо):

И конь, встающий на дыбы,

Народ поверил в правду света

Вручая страшные судьбы

Рукам изнеженным поэта.

 

В эпитете «изнеженные» здесь чувствуется всё же какая-то доля сомнения — оправдают ли поэты (по крайней мере, оправдают ли на этот раз) возложенные на них надежды?

В 1916 году Гумилёв написал (под свежим впечатлением от Пасхального восстания?) свою лучшую драму в стихах «Гондла». Ирландский принц - горбун приносит себя в жертву, чтобы поспособствовать распространению света христианской истины среди звероподобного населения Исландии …

Их просто не различить — этих трёх ирландцев: двух литературных героев и реального должностного лица из графства Корк.

*  *  *

Гумилёв приехал в Англию в очень напряжённый момент войны. Подводная война была в самом разгаре, армией по-прежнему «руководили дураки» (в оценке Уэллса и Ллойд-Джорджа), немцы всё ещё имели возможность бомбить Лондон, и всё это — не говоря о проблемах с Россией и т. д.…

Бомбардировка была и в день их встречи.

Честертон следующим образом восстанавливает события того дня. «Мы с Беллоком продолжали беседу, не заметив воздушной тревоги. Я тогда впервые попал под бомбёжку». «Среди гостей был майор Морис Беринг, который привёл русского в военной форме, чьи речи могли перешибить замечания Беллока, а не то что какую-то бомбёжку. Говорил он по-французски, совершенно не умолкая, и мы притихли; а то, что он говорил, довольно характерно для его народа. Многие пытались определить это, но проще всего сказать, что у русских есть все дарования, кроме здравого смысла. Он был аристократ, помещик, офицер царской гвардии, полностью преданный старому режиму. Но что-то роднило его с любым большевиком, мало того — с каждый встречавшимся мне русским. Скажу одно: когда он вышел в дверь, казалось, что точно так же он мог выйти в окно. Коммунистом он не был, утопистом — был, и утопия его была намного безумней коммунизма. Он предложил, чтобы миром правили поэты. Как он важно пояснил нам, он и сам был поэт. А кроме того, он был так учтив и великодушен, что предложил мне, тоже поэту, стать полноправным правителем Англии. Италию он отвел Д’Аннунцио, Францию — Анатолю Франсу. Я заметил, на таком французском, какой мог противопоставить потоку его слов, что правителю нужна какая-то общая идея, идеи же Франса и Д’Аннунцио, скорее — к несчастью патриотов, прямо противоположны.

Русский гость отмел такие доводы, поскольку твёрдо верил, что, если политики-поэты или хотя бы писатели, они не ошибутся и всегда поймут друг друга. Короли, дельцы, плебеи могут вступить в слепой конфликт, но литераторы не ссорятся. Примерно на этой стадии я, как говорится в ремарках, заметил шум за сценой, а там и страшный грохот войны в небесах…» «видимо, Пруссией правили не поэты. Мы, конечно, продолжили разговор, только хозяйка принесла сверху ребёнка. План поэтического правления развёртывался перед нами». «Что может быть лучше, чем умереть в особняке на Мейфер, когда русский безумец предлагает вам корону Англии?».

Честертон охотно поговорил бы с русским офицером, да и с русским писателем (не все же русские писатели сумасшедшие!) о положении дел в России, о том, как помочь здоровым силам России справиться с ситуацией, предотвратить окончательную катастрофу, свести к минимуму потери, уже — чудовищные …

Несовершенный французский Гумилёва мешал («я заметил на таком французском…»), бомбардировка, первая в жизни Честертона, отвлекала, но не это главное. Выводило из себя нежелание русского говорить о важном, его безответственный уход в какие-то неуместные отвлеченности. Как если бы во время пожара кто-то предложил сосредоточиться на эстетической стороне дела: как эффектны отсветы пламени на кущах деревьев … Наверное, и Беринг не был достаточно надёжным союзником в этом разговоре, не мог помочь возвращению беседы в трезвое русло; сумасшествие заразительно.

Честертон относится к Гумилёву — «типичному русскому» по его мнению - так же, как многие из влиятельных его современников-англичан привыкли относиться к ирландцам, тоже «начисто лишённым здравого смысла». Родство кельтской и русской душ — совсем не иллюзия.

Из воспоминаний Г. Адамовича: «13 июля 1921 года (по ст. стилю), дня за два – за три до его ареста, Гумилёв в разговоре произнес слова, очень меня тогда поразившие… Гумилёв с убеждением сказал: “Я четыре года жил в Париже … Андре Жид ввёл меня в парижские литературные круги. В Лондоне я провел два вечера с Честертоном … По сравнению с предвоенным Петербургом, все это чуть-чуть провинция”». Что называется: встретились — побеседовали …

«Беда в нашей нелюбви к жизненной правде» (И. Бунин. «Окаянные дни»).

 

4. ИЗГНАННИК Я, И ЗА МНОЙ СЛЕДЯТ

 

После стольких лет

Я пришёл назад,

Но изгнанник я,

И за мной следят.

 

Говорят, что Гумилёву всю жизнь было 16 лет (перечитывал Майн Рида с Хоггардом и т. д.). Но в войну все взрослеют. И наиболее зрелые его произведения тоже приходятся на предреволюционное, революционное и пореволюционное время 59 .

В мае 1918 года Гумилёв вернулся в Россию. Что это была за страна?

Дзержинский подарил Максиму Пешкову альбом почтовых марок, отобранный у какого-то «буржуя» при очередном налёте-обыске. Так и видишь: сидят чинненько Буревестник с буревестёнком и любуются при свете настольной лампы марками Коста-Рики и Сан-Марино, прекрасно зная о происхождении этого альбома! Чего же ещё, каких моральных высот и от кого другого можно было ожидать? Вот Глашатай Революции, вот Стерильные Руки  и Железное Сердце! Блок гениален в своих «Двенадцати». Он недвусмысленно припечатал «бубнового туза» на спины этим апостолическим бандюгам. Как весело сулят они обывателям: «закрывайте этажи, нынче будут грабежи!» (закрывайте, не закрывайте — будут). Мировая революция — дело хорошее, но чего же сидеть, её дожидаться, если можно уже сейчас начинать справедливое перераспределение материальных ценностей, устраиваться покомфортнее. Душевного комфорта шпана умеет достигать даже в очень сомнительных ситуациях. Именно так и описывают новый правящий класс Бунин и Амфитеатров 60 . Конечно, были привлекательные идеи и замечательные лозунги, были вдохновлённые ими люди 61 ... Но как раз марксизм рекомендует судить о природе власти не по словам, а по форме собственности (чиновники извлекают свой доход из ничейной государственной собственности, остальные тоже мародёрствуют — своими способами, по своим углам) 62 .

Гумилёв не мог не раздражать эту власть, такую власть, её идеологических работников и чекистов. Перечислю сначала восемь позиций, по которым Гумилёв был весьма неприятен для власти, так сказать невольно (не в его силах было как-то сгладить подобные конфликты).

1. Дворянин.

2. Довольно хорошо образованный человек, хуже того — вдохновенная личность с прочными нравственными ориентирами. Несомненно, христианский поэт в военное и послевоенное время, открыто демонстрировавший свою принадлежность к православной церкви.

3. Офицер. Служить царю здоровье не мешало, а в Красную армию идти не хочет. Мало того, — офицер из корпуса гвардейской кавалерии. Величественному Максу Волошину прощали его величественность, царственной Анне Ахматовой прощали её царственность (разве беспардонный Мандельштам усмехнётся). Гумилёв тоже священнодействовал, жречествовал — но его жречество толковали иначе. Евреи подозревали за этим национальное высокомерие (в армии антисемитизм, действительно, был очень заметен), разночинцы видели в этом сословную заносчивость. Демократически настроенное крыло образованного общества традиционно относилось к офицерам с неприязнью, видя в них главную опору царского режима. Сюнненберг прямо говорил, что ненавидит офицеров и инженеров.

4. Дважды георгиевский кавалер. Чья-либо нравственная красота для низких душ непереносима.

5. Сотрудник военных комиссариатов Временного правительства во Франции и Англии. Прибыл в Россию в мае 1918 года из Англии (!!), через контролируемый Антантой Мурманск (!), в самый разгар широкомасштабной деятельности Локкарта, Рейли, Кроми и т. д. Естественно было подозревать и в Гумилёве британского агента.

6. Скорее всего, ЧК знала о деятельности Гумилёва в русле стратегической разведки, и при царе, и при Временном правительстве. Это усиливало подозрения в отношении связи Гумилёва с британской разведкой. Действительно, Лоуренс Аравийский проявлял интерес к Гумилёву, был готов привлечь его к соответствующей работе на Ближнем Востоке.

7. Гумилёв, вернувшись в Россию, всячески демонстрировал свою религиозность и свой монархизм. Да и уезжал он в Париж корреспондентом «Воли России», организованной одиозным Протопоповым. Конечно, власть переменилась, но неприличное пятно на газете сохранялось.

Под горячую руку любого из этих прегрешений (не говоря уже о сочетании двух-трёх) было достаточно для очень серьёзных неприятностей. Вспомним справку, выданную комиссаром в «Хождении по мукам»: «Образование лженаучное, взгляды беспринципные, профессия — паразит»…

8. Это пункт особый, он требует обстоятельного разговора. Гумилёв ухитрился крепко насолить советской власти ещё в 1916 году, когда сама советская власть существовала разве лишь в горячечном воображении хитромудрого доктора Гельфанда-Парвуса. Гумилёв довольно неаккуратно обошелся с чувствами и ожиданиями Ларисы Рейснер.

Лариса Рейснер — яркая, незаурядная личность, неукротимая стихия, вулкан. В определённой мере она реализовала себя в литературе — не в поэзии, не в драматургии, но в публицистике (об этом — несколько позже). Лариса Рейснер сделалась музой-вдохновительницей едва ли не первого поэта эпохи; героиня одной из двух лучших драм Гумилёва названа её именем (Лери). Гумилёв адресовал ей многие десятки строк пылких стихотворных признаний (мадригалы ей адресовали также Мандельштам, Пастернак, Лозино-Лозинский) 63 , мечтал о поездке с ней на Мадагаскар … И вот, после всего этого Лариса Рейснер узнаёт, что одновременно такие же пламенные слова Гумилёв говорил и другим, в том числе — своей будущей жене Анне Энгельгард! Её ярость, её негодование можно понять 64 . Ко времени этого открытия Лариса Рейснер сделалась очень влиятельным лицом в Советской России и получила возможность наказать Гумилёва, так жестоко надругавшегося над её чувствами и ожиданиями. Можно предположить, что её программа самореализации слилась воедино с программой мести Гумилёву — стала в некотором роде частью этой программы мести. В революции Лариса Рейснер мыслила себя валькирией, женщиной со знаменем, возглавляющей вооруженные революционные толпы, как на эффектных картинах, посвященных французским революциям. Волжско-Камская флотилия сделалась только первым (так сказать — внутрироссийским) эпизодом этой впечатляющей программы, трамплином. Лариса Рейснер при жизни стала героиней теперь уже двух трагедий, написанных разными авторами. Но всё же главное в этой ослепительной программе было ещё впереди: Лариса Рейснер вырывалась на мировой простор!

Из четырёх попыток экспорта революции (так сказать, четырёх актов мировой революции), предпринятых при жизни Рейснер, в трёх (!) она приняла непосредственное участие и воспела их по личным впечатлениям — стала летописцем мировой революции, её Нестором. Если бы мировая революция, Боже сохрани, осуществилась, то было бы вполне справедливо изображать Ларису Рейснер со знаменем в школьных учебниках (а то и – на обложках этих учебников) с подходящими цитатами из её текстов.

Акт первый разыгрался в прикаспийском Иране в мае–августе 1920 года. Отряд Ф. Раскольникова, поддерживаемый корабельной артиллерией, напал в Энзели на британские войска, возглавляемые генералом Таунсендом 65 , и заставил их очистить Энзели и Решт. Раскольников охарактеризовал Таунсенду свою акцию, как личную инициативу, за которую советская власть ответственности не несёт. Рейснер писала с восторгом: 19 мая «стало известно о пленении всего белого флота, интернированного в персидской гавани Энзели, о капитуляции английских войск, занимавших этот порт, одним словом, об окончательном освобождении Каспийского моря, — отныне вольного советского озера, ограждённого кольцом дружественных республик … В Энзели английская колониальная политика столкнулась с реальными силами рабочего государства и потерпела поражение. Восемнадцатого мая 1920 года регулярные войска Великобритании впервые на Востоке были разбиты в открытом бою и отступили, едва выкупившись из позорного плена…» 66 . В Решт и Энзели вступили курды Кучук-хана, революционной подготовкой которых в 1919 году руководил большевистский Лоуренс — Яков Блюмкин. Рейснер с восторгом пишет о «коммунисте» Кучук-Хане, но более реалистичный Раскольников называет его «полуреволюционером-полуразбойником». «Революционная Гилянская республика» просуществовала с 5 июня 1920 года до 1 ноября 1921 года. Кучук-хана отстранили от власти уже 1 августа 1920 года, в том же августе началась и эвакуация из Решта советских работников, как ни прискорбно — под нажимом  только что «разбитых на голову» англичан 67 . У «окончательного освобождения вольного советского озера» была впереди ещё длинная история.

Второй акт — поход на Вислу в июле — сентябре того же года («Даёшь Варшаву!» — «Даёшь Берлин!») обошёлся без Рейснер. О том, что там происходило, мы знаем от И. Бабеля.

Третий акт, по количеству пролитой крови уступающий только второму, начался с захвата в сентябре того же 1920 года формально независимого Бухарского эмирата. Благодаря поддержке некоторой части населения эту акцию назвали «Бухарской революцией». В результате в 1921 году, казалось, созрели условия для упомянутого освободительного завоевания Индии 68 . Туда и ринулись Ф. Раскольников — послом в Кабул, раскочегаривать мировую революцию, его жена Рейснер — воспевать этот мировой пожар. Если бы (опять-таки, Боже сохрани!) этот поход удалось бы сколько-нибудь успешно осуществить, сама «Бухарская революция» сделалась бы частным эпизодом «пожара». В действительности же «Бухарская революция» продлилась до начала 30-х годов и стала (формально рассуждая) ко времени её завершения единственным успешным актом экспорта революции.

В 1921 году от эмира Афганистана добивались возможности революционной пропаганды в Индии, поставки туда оружия и прохода революционных войск. За это ему обещали 12 самолетов, орудия ПВО, 15 тысяч ружей, построить телеграфную линию Кушка — Кабул и немало сверх того — деньгами. Рейснер с восторгом писала о кочевых племенах на границах Индии, представляющих серьёзную военную силу. У них немалые претензии к Англии. Подразумевалось, что они готовы принять участие в замышляемом большевиками походе. «О большевиках поют песни на границах Индии»…

Однако сорвалось и на этот раз, пожара не получилось.

И последним, четвёртым актом «экспорта» — осенью 1923 года в Германии, — также руково... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3


4 апреля 2016

1 лайки
0 рекомендуют

Понравилось произведение? Расскажи друзьям!

Последние отзывы и рецензии на
«БЕСЕДА ПОД БОМБАМИ»

Нет отзывов и рецензий
Хотите стать первым?


Просмотр всех рецензий и отзывов (0) | Добавить свою рецензию

Добавить закладку | Просмотр закладок | Добавить на полку

Вернуться назад








© 2014-2019 Сайт, где можно почитать прозу 18+
Правила пользования сайтом :: Договор с сайтом
Рейтинг@Mail.ru Частный вебмастерЧастный вебмастер