vladimir Жанр прозы:

20 июня 2015 Мистика в прозе

уки приглашаю застывшего на пороге грешника — входи. Войдя, он тут же падает на табурет, и теперь вопросы сыплются из его рта, как песок из воронки, не давая мне возможности на них отвечать. Дверь снова приотворяется, и в проеме появляется голова, только голова, на которой сбившийся на бок головной платок, а черная борода, кажется, поддерживает ее, чтобы она не рухнула на пол. Черные блестящие глаза немо спрашивают: "Можно и мне?». И не ожидая ответа, голова втягивает в комнату тело нового грешника. После него дверь уже не закрывается, и вскоре комната наполняется людьми с их грехами. Они окружают меня со всех сторон, как пчелиный рой окружает матку и, жужжа своими вопросами, берут меня в плен, обдавая жарким дыханием в надежде выведать все тайны жизни. Через несколько минут становится нечем дышать, и я прошу распахнуть окна, но никто не обращает внимания на мои просьбы. Плотное кольцо сжимается под напором входящих, и вот уже те, что в первом ряду не выдерживают напора всей животрепещущей массы и просто наползают на меня, виновато улыбаясь, мол, теснят же, давят со всех сторон, кто плечом, а кто грудью, и мне уже кажется, что я слышу, как похрустывают мои косточки. Мои, устрашающе выставленные в стороны локти, выпрямляют, прижимая руки к обмякшему телу, невозможно шевельнуться, и я чувствую, как оно повисает в воздухе, ноги теряют опору и теперь болтаются, как плети. Никогда я не ощущал себя таким беспомощным. На какое-то время, на долю мгновения, во мне просыпается огромная силище, вдруг клокочет крепкий сгусток дикой энергии негодования и, наверное, ненависти, ненависти к самому себе, беспомощному и беспощадному к этой беспомощности. Я готов разметать в стороны всех этих жалких людишек, затерявшихся в собственных заблуждениях. Еще секунда и мною овладеет состояние яростной агрессии, которое, стоит мне ему поддаться, разрушит весь мой трепетный дом, так старательно созидаемый мною с тех самых пор, когда я впервые заглянул в глаза Богу. Что это, происки сатаны? Да. Я зажат в тиски настоящего, живу в нем и совсем позабыл о завтрашнем дне. Я призываю всю свою волю и, разорвав цепи, приковывающие меня к этому миру, даю крылья всепобеждающему духу. Ненависти никогда не прокрасться в мое сердце. Вот и это чувство преодолено, и я, улыбаясь, стоя что называется на краю земли, едва касаясь ее носочками, кончиками, так сказать, пальчиков, даже летя, обращаю свой взор к небу: помоги, Господи! Когда рушится кровля, и с потолка сыплется сначала какая-то крошка, а затем в образовавшуюся дыру летит черепица, от которой едва успеваешь увернуться, я принимаю все это, как жест дружелюбия. Я понимаю, что все это не привиделось мне, это и не сон — я вижу сквозь дыру вечернее небо, а затем через эту самую дыру опускают постель, да-да, опускают на крепких веревках постель с тем расслабленным, которого так и не смогли внести через дверь. Все головы теперь задраны вверх, и толпа застыла в оцепенении. До меня ей нет никакого дела. Зато стало легче дышать. Больной опускается прямо на головы обезумевших людей, что называется, лезет напролом, и им приходится расступиться. Для него находится место, и теперь никто не задает своих назойливых вопросов. Все смотрят то на меня, то на разбитого параличом несчастного, лицо которого выражает смертельный испуг. Такой способ вторжения его, конечно же, устрашил и теперь, занемев, он ждет своей жуткой участи. А кому же такое понравится: свалиться с неба на голову? Все ждут от меня решительных действий, но я не знаю, на что я должен решаться. От меня требуется лишь одно — исцелить больного. На мой взгляд, падение с неба, этот дерзкий поступок, обнаружил непоколебимую смелость веры. Безупречно отважная и напористо смелая, она подкупает меня. Мне нравится этот напор, с которым она пробивает себе дорогу к праведности. И я, как только могу, помогаю ей в этом.

— Дерзай, — произношу я, — прощаются тебе грехи твои.

Я ведь не только словом могу исцелить, я тот, кто имеет власть и грехи прощать. До сих пор никто такой власти не имел. Никто!

— Вставай, вставай же! Смелее...

Вся жизнь их течет в постоянных колебаниях, в недостаточно решительной воле. Недостаточно ясная мысль сбивает их с толку. Я требую от них уверенности в себе и смелости, смелости. Ведь если ты в мыслях свободен от страха, ты преодолеешь любое препятствие на твоем пути. Любую болезнь.

Смелее же!

И вот он зашевелился на своем лежбище.

— А теперь бери свою постель и иди домой.

И он действительно, к изумлению всей толпы, встает, берет свои жалкие лохмотья и, не отрывая от меня своих полных недоумения и восторга глаз, пятится к двери, как рак, сквозь расступающуюся толпу. Слышно только шарканье его подошв по шершавому каменистому полу. И как только он исчезает за дверью, комната потихоньку опустошается, все следуют за ним, как слепые за поводырем, с выпученными от удивления глазами, все еще не веря в случившееся. Забыв о своих вопросах, оставив здесь свои тайны. То, что они увидели, потрясло их, и они забыли, зачем сюда пришли. Когда я выхожу из дома, чтобы извиниться перед хозяином за разрушенную и по моей вине крышу, они все еще стоят небольшими отдельными группками, шушукаясь и то и дело оглядываясь. То тут, то там только и слышно:

— Никогда такого еще не было.

— Чудные дела...

— Такого мы еще не видели...

Смотрите же!

— Такое мог сотворить только мессия...

Я и есть мессия.

— Не верим... не верим глазам своим...

Так верьте! И смело просите у меня, всего, чего пожелаете, ведь ничего чужого вы у меня не просите. Я научу вас радоваться потерям, чтобы потеряв в этой жизни все и даже все остальное, вы стали счастливыми. И вот еще что я должен вам объявить: не осмеливаясь впустить меня в свое сердце, не вверяя мне свою жизнь от корней волос до кончиков ногтей, сомневаясь в моих словах и прислушиваясь только к земным мудрецам, вы разрушаете себя, просто уничтожаете... Живя же со мной в обнимочку — созидаете. Саморазрушение или созидание — выбор за вами. И пока вы со мной — мы вечны, а главное — совершенны... И я снова и снова рассказываю, что солнце висит в небе не только для того, чтобы освещать землю и выращивать капусту, а вода — чтобы стирать грязное белье, что сердце не только для того, чтобы выскакивать из груди в приступе страха...

ГЛАВА 41. ДОМ ДЛЯ РИИ

Ее идея о строительстве собственного дома, в котором мы сможем жить вместе, наконец вместе, приводит меня в восторг. Теперь у Рии земля просто горит под ногами, ее невозможно удержать, она выбирает место то на берегу реки, то у моря, а то где-нибудь у подножья горы или даже на самой вершине, чтобы мир, говорит она, был перед нами, как на ладони, и мы могли бы первыми встречать восход и любоваться закатом, а потолки будут, мечтает она, высокими, комнаты просторные с большими окнами на восток, чтобы дети наши каждое утро, просыпаясь, шептались с солнцем, и полы будут из ливанского кедра, у тебя будет отдельная комната, настаивает она, чтобы ты мог спокойно заниматься своими важными делами, а спать будем вместе, наконец вместе! — восклицает она, да, наконец, и каждый день я буду кормить тебя чем-нибудь вкусным, скажем, копченой курицей или дичью, или жареной рыбой, и вино будем пить красное или белое, какое пожелаешь, из нашего подвала, а потом, ты будешь, она закрывает глаза и улыбается, ты будешь нести меня на руках в спальню, нашу розовую спальню, и мы с тобой...

Ее можно слушать целый день и всю ночь, бесконечно... Когда ее глаза переполнены мечтой о счастье, о собственном доме, или, скажем, о детях, наших детях, чьи голоса вот-вот зазвенят в этом доме, слезы радости крохотными бусинками вызревают в уголках этих дивных глаз и мне тоже трудно удержать себя от слез. И вот мы уже плачем вместе. Вскоре я уже таскаю песок, цемент, скоблю стены, долблю всякие там бороздки и канавки, теша себя надеждой на скорое новоселье, тешу стояки и планки, нужна глина, и я рою ее в каком-то рву, тужусь, тащу... Проблема с водой разрешается легко, а вот, чтобы добыть гвозди, приходится подсуетиться, дверные ручки ждут уже своего часа, вот только двери установят, и ручки уже тут как тут, очень тяжеловесной оказалась входная дверь, зато прочность и надежность ее не вызывают теперь сомнений. А вот что делать с купальней — это пока вопрос. И какие нужны унитазы — розовые или бежевые, может быть, кремовые или бирюзовые, римский фаянс или греческий?.. Пока нам очень нелегко выбрать цвет керамики, на которой ведь тоже нужно оставить свой след в истории. И вообще вопросов — рой!

Проходит неделя...

Куда девать весь этот строительный мусор?! Я сгребаю его руками, пакую в корзины и таскаю их на свалку одна за одной, одна за другой... До вечера, до ночи. А рано утром привозят вьюки с камнями, которые пойдут на простенок. Не покладая рук, я таскаю их в дом, аккуратненько складываю и тороплюсь уже за досками. Не покладая ног.

— Ты не устал? Отдохни.

— Что ты!

Строительство идет полным ходом, и Рия вне себя от счастья. Нарядившись в легкое цветастое платьице, она сама принимает решения и выглядит невестой. Она ни в чем мне не доверяет. И то я делаю не так, и это. Она вооружается мастерком и сама кладет стену, затем заставляет меня развалить ее и снова кладет. Ей не нравится, как я прорубил в стенке канавку.

— Вот смотри, — поучает она, — и ударяет себя молотком по пальчику. Я бросаюсь было ей на помощь, но из глаз ее летят искры.

Приходит лето.

— Я хочу, хочу чуда, малыш... Удиви меня!

— Ладно...

Ею нельзя не восхищаться. Не знаю другой такой удачи, как своей работой вызывать ее восхищение. Теперь глаза ее — как ночное небо: чем больше смотришь, тем больше звезд. Вызывать к себе симпатию любимой женщины, это одна из сладчайших радостей в моей жизни. И я снова закатываю рукава. Целыми днями мы заняты стройкой, а вечером обо всем забываем, бросаемся в объятия друг друга, а утром все начинается снова.

— Ты не забыл заказать эти штучки...

— Не забыл.

Ею нельзя не восхищаться.

— Я так люблю тебя, — признается она, — у тебя такой дом...

Я прекрасно осознаю, что это признание случайно вырвалось у нее, что она восхищается мной, а не моим домом, мной, а не белыми мраморными ступенями, мной, а не просторной солнечной спальней с высоким розовым потолком, мной...

Еще только макушка лета, а мы уже столько успели!

— Слушай, — как-то предлагаю я, — мы выстроим наш дом в виде пирамиды!..

— Совершеннейший бред! Какой еще пирамиды?

Я рассказываю.

— Где царит гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...

— Какая еще мера, какое число?..

Рия не только удивлена, она разочарована.

— Зачем тебе пирамиды, эти каменные гробы?

Иногда я допускаю промахи и Рия, по-прежнему восхищаясь мною, указывает на них.

— Разве ты не видишь, что рейка кривая, замени ее.

Я с радостью рейку меняю.

Когда дело общее и работа движется споро, когда каждый день видишь, как вызревают плоды совместных усилий, когда радость наполняет каждую клеточку любимого тела, стараешься еще больше, еще упорнее преодолеваешь трудности, не замечая ни жары, ни усталости... И вот я уже вижу: дом ожил. Мертвые камни, мертвые стены, мертвые глаза пустых окон вдруг заговорили, вдруг задышали, засияли на солнце.

Дом ожил!

Празднично зашептали занавески, засверкала зеркалами веселая спальня, засветились стекла, засмеялись, запрыгали на стене солнечные зайчики, заструились, заиграли радугой водяные волосы фонтана...

Дом ожил!

А наш пес, рыжий пес, который так любит мирно ютиться у наших ног, вдруг залился радостным лаем. И ему наш дом нравится! И у меня появляется такое чувство, будто мы созидаем шатер для любви. Нет — дворец... Даже храм! Точно — Храм! Но праздник не может продолжаться вечно, и, бывает, в спешке что-нибудь да упустишь. Тогда трудно сдержать раздражение.

— Зачем же ты метешь?! Я только что выбелила стену.

— Извини.

— Какой ты бестолковый.

Это правда.

А утром я снова полон сил и желания, и мышечной радости: я горы переверну! Рия верит, но промахи замечает.

— Слушай, оставь окно в покое, я сама...

Ладно.

— И откуда у тебя только руки растут?..

Я смотрю на нее, любуясь, молчу виновато. Затем рассматриваю поперечину, на которой можно повеситься.

— Здесь будет наша купальня...

Размечтавшись, Рия прикрывает глаза, и я спешу чмокнуть раскрасневшуюся щечку.

— Слушай! А комнаты раскрасим в разные цвета: спальня — красная, яростная, для страстей, абрикосовая гостиная...

— А моя комната...

— А твоя комната будет в спальне!

— В спальне?..

— Да! А там будет библиотека, и все твои книжки, все твои умные книжки мы расставим на полочки одна к одной, друг возле дружки... Наша библиотека будет лучшей в округе, правда?

— В стране.

Ее невозможно не любить.

— Там — камин. А там — комната для гостей... Мы пригласим всех твоих лучших друзей, и всех этих чокнутых и бродяг, горбатых и прокаженных... Пусть... Мы растопим камин...

Рия не знает, что я отмечен даром творца и приглашает молодого архитектора, который готов, я вижу, не только руководить строительством, но и самолично скоблить пол или окна, таскать мусор на свалку, а время от времени приносить кувшинчик с вином и пить с Рией в мое отсутствие. На здоровье! Только бы Рия была довольна ходом событий. Она рада. И молодой архитектор рад. Обнажив свой прекрасный торс, он готов прибивать и пилить, и долбить, и красить... И я рад. Он готов жениться на Рие! Я рад.

Проходит лето...

О жить бы нам в шалаше из тростника и бамбука на берегу Генисарета! Мы бы ночи напролет слушали шепот волн, воркование птиц, гнездящихся в кронах деревьев и друг друга, да, и друг друга. К осени становится ясно, что к зимней прохладе нам не удастся поселиться в новом доме. Вечерами Рия теперь молчалива. Мои слова не производят на нее впечатления, а ласки, я понимаю, просто неуместны. Глаза, ее большие красивые дивные родные глаза — непостижимая лазурь! — полны бездонной печали, милые плечи сникли и, кажется, что и сама жизнь оставила это славное молодое тело.

— Ришечка...

— Уйду...

— Послушай, — говорю я, — послушай, родная моя, я ведь не могу больше...

— Все могут, все могут, а ты...

Рия разочарована. Я целую ее, но в ее губах уже не чувствую жизни

— Знаешь, — говорю я, — мне всегда хотелось проводить с тобой времени столько, сколько того требует сердце, и я всегда готов... Ты же знаешь, что все, за что я не берусь, обречено на удачу... Тебе кажется, что я чересчур занят своими горшками, нет...

Моя попытка вдохнуть в нее жизнь безуспешна, к тому же я не нахожу возможности, просто ума не приложу, как нам помочь в нашем горе. Был бы я Богом, не задумываясь, подарил бы ей этот мир, а был бы царем — выстроил дворец или замок, или даже башню на краю утеса. Из мрамора! Или хрусталя. А так я только строю планы на будущее, в котором не нахожу места нашему замку. Понятно ведь, что, когда дом построен... Здесь нужна особая мягкость и сторожкость, чтобы она не упала в обморок.

— ... и ты ведь не хуже моего знаешь, — говорю я, — и в этом нет никакого секрета, что, когда дом построен, в него потихоньку входит, словно боясь чего-то, оглядываясь и таясь, чуть вздрагивая и замирая, то и дело озираясь и как бы шутя, на цыпочках, как вор, но настойчиво и неустанно, цепляясь за какие-то там зацепки, чуть шурша подолом и даже всхлипывая, подшмыгивая себе носом и, наверняка со слезами горечи на глазах, но напористо и упорно, почти бесшумно, как вор, но твердо и уверенно, крадя неслышные звуки собственных шагов и приглушая биение собственного сердца, но не робко, а удивительно смело, как движение клинка... В него входит смерть...

Она не понимает.

— Как так «входит смерть»?

— Да, — говорю я, — вползает гадюкой...

Она смотрит на меня своим ясными, как у ребенка, глазами и не понимает. И я снова рассказываю:

— ... ты ведь не можешь не знать, — говорю я, — что не нужно собирать себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. Нужно собирать их на Небе, ты знаешь...

— Да-да, знаю, я знаю, — произносит она и вдруг плачет.

Я не утешаю ее и не рассказываю, что прежде, чем строить на этой суровой земле какой-то там дом или замок, или даже храм, этот храм нужно, хорошенько попотев, выстроить в собственной душе. Чтобы он был вечен. Я хочу, чтобы она восторгалась мной, а не моим домом, мной, а не зеркалами и фаянсами, мной, а не кедровыми полами и резными окнами, вызывающими зависть чванливо-чопорной публики, которую она отчаянно презирает. И еще я хочу, чтобы у нее дрожали коленки, когда она лишь подумает обо мне, чтобы у нее перехватывало дыхание и бралась пупырышками кожа при одном только воспоминании обо мне. Обо мне! А не о моем доме. Об этом я не рассказываю, она это и сама знает.

Вот что меня всегда восхищало: Рие от меня ничего не было нужно!

ГЛАВА 42. ДЕЛАЙТЕ С ВЕРОЙ

Доходит до того, что они вынуждают меня забраться в свою скорлупу и совсем не высовывать носа. Я готов даже быть заживо погребенным, замурованным в стену, только бы они оставили меня в покое, только бы они не дышали мне в затылок, не наступали на пятки, не лезли со своими охами и ахами ко мне в душу. Что ж, раз ты строишь свою пирамиду, будь готов спрятаться в ее саркофаге. Единственным спасением от безудержного напора этих любопытствующих является наступление сумерек. Ночи здесь весной коротки, их едва хватает, чтобы отдохнуть и поднакопить силы для следующего дня. И когда долгожданная тьма ниспадает на землю, кутаешься в нее, как в материнский подол своего детства, падаешь, точно в омут и пропадаешь там, впадая в спасительное забытье на каких-то несколько часов, чтобы утром опять...

— Спаситель, куда же ты?

Спасающийся спаситель — это, конечно, требует разъяснения.

— Пойдите и вы в пустынное место и отдохните немного.

— Мы не устали...

На моей памяти еще не было такого, чтобы человек, однажды испытавший радость воплощения своих тайных надежд, не принес в жертву собственное благополучие, а, может быть, даже честь или совесть. Сутками он может не притрагиваться к пище и ночами не спать, а, если понадобится кого-то убить — и убить, растерзать в клочья. Таких здесь множество. А сколько несчастных больных находится среди этой толпы?! Они обрели веру в исцеление, и теперь ищут во мне спасения. Разве я могу бросить их на произвол судьбы? Я понимаю, что и на этот раз мне не уклониться от своих поучений: мое стадо нуждается в пастыре, и оставить его у меня нет никакого права. Я беру себя в руки и поднимаюсь на холм, колени то и дело подгибаются, и однажды я едва не падаю, споткнувшись о камень, но меня подхватывают чьи-то сильные руки. Когда я произношу заключительные слова проповеди, солнце уже упало за горизонт, и теперь его лучи, как царская корона, венчают один из западных холмов. Прожит еще один день, трудный, надо признать, но и счастливый. Я не помню, чтобы я был так счастлив, как в эти дни. Они не похожи друг на друга, есть удачные и не очень, но я едва ли смогу объяснить, что такое удача. Что сказала бы Рия по поводу моего счастья, я не знаю. Наверное, рассмеялась. Ее, конечно же, не привели бы в восторг мои лазания по горам или катания в лодке, когда вокруг столько дел. Столько дел! А однообразие моих мыслей, каждый день повторяемых слов, без конца, каждый день, одинаковых слов... Ведь от этого сдуреть можно! Рия бы просто...

— Место здесь пустынное и время уже позднее, отпусти их...

Да, пожалуй, на сегодня хватит.

— Будьте совершенны, — говорю я, — и да благословит вас Бог.

А сейчас бы я с удовольствием выпил кружку красного вина и съел бы курицу, жареную курицу. Помню, мы как-то с Рией...

— ... чтобы они успели спуститься с горы и купить себе в селении пищи.

Вот уже несколько дней они следуют за мной. Если я их отправлю голодными...

— Покормите же их, — настаиваю я, — эй, Симон, Андрей, дайте им по краюшке хлеба.

— По краюшке? Всем?..

Друзья мои удивлены.

— Всем, конечно!

Я не понимаю их удивления.

— Разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и раздать им?

Ни одному из них не приходит в голову, что никому никуда не нужно идти, что достаточно мне захотеть (а ведь я и не отказываюсь) и каждому из них, и всем присутствующим здесь достанется по краюхе хлеба, а то и по рыбине. Значит, они все еще не могут взять в толк, что любое мое желание исполнимо, что я всемогущ. Им еще трудно в это поверить. Несмотря на все, что я им говорю. У них даже в мыслях нет, что все то, что они видят вокруг, что слышат и осязают, что любят и ненавидят, дарят и крадут, пестуют и убивают, все, все сотворено и при моем участии. Скажи я им об этом и они рассмеются. Несмотря на все чудеса, которые я уже явил миру. Маловеры, когда же вы, наконец, в меня поверите?! Я не понимаю, зачем я ерничаю:

— Филипп, — кричу я, — где нам купить хлебов, чтобы всех накормить?

Но и Филипп не оправдывает моих надежд.

— Я ума не приложу, — говорит он, — как можно на такие деньги прокормить столько народу.

Он придерживается горделивого убеждения, что мне хоть как-то удастся разрешить эту трудность. О, Господи! Дай мне силы сдержать себя. Я понимаю, можно целыми днями талдычить им о своем могуществе, но пока они не пощупают собственными руками, пока не увидят, не попробуют, так сказать, на зуб, они ни за что в него не поверят. Приходится доказывать его снова и снова.

— Сколько у вас хлебов? Пойдите, посмотрите.

— Не надо никуда ходить...

Это Андрей. Ему тоже не позавидуешь.

— ... у нас только пять хлебов и всего две рыбины. Что это на такую ораву?

— А народу, народу-то сколько, тысячи две-три?

Я задаю и задаю свои вопросы, чтобы снова и снова утверждать в своих апостолах сознание их полной беспомощности: смешно даже думать, что пятью хлебами и двумя жалкими рыбешками можно накормить это море людей.

— Ага, как бы не так! Их тысяч пять, если не все шесть. Посмотри вон туда и туда...

Он кивает поочередно головой то в одну, то в другую сторону, будто бы я представления не имею о количестве своих подопечных.

— Что же будем делать?

Мои вопросы ставят их в тупик. И чем сильнее они будут ощущать собственное бессилие, тем поразительнее для них будет мое предприятие. Я их поражу.

— Принесите мне все, что у нас есть.

Ну, эту-то просьбу выполнить проще простого. Несут.

— Вот... И что?..

— И рассадите людей на траве, в несколько рядов по пятидесяти.

Теперь слышны команды. Люди не понимают, что от них требуется, но в конце концов располагаются ровными рядами.

— И еще принесите двенадцать корзин.

Приносят. Что еще? А что еще? Ничего больше. Все готово для нового чуда. Ну что ж, с Богом. Я беру первый хлеб и, испросив благословения у Небес, преломляю его. Затем преломляю половинки, а потом и их... Все следят за движениями моих рук, ловкость которых вызывает восхищение, и ничего особенного не находят в том, что из одного кусочка получается два, а из каждого нового тоже по два, и так до тех пор, пока первая из корзин не наполняется этими кусочками, затем вторая и вскоре третья. Второго хлеба достаточно на следующие три, а третьего — на следующие. Теперь все корзины заполнены, и встает вопрос, что делать с пятым хлебом. Пока других вопросов не возникает, я преломляю и пятый хлеб на двенадцать частей и каждому своему апостолу вручаю по куску.

— Делайте так, как я, c верой! — и у вас получится.

— А где взять корзины?

— А нам останется?

— А что делать с рыбой?

И другие вопросы...

Пока еще никто не видит чуда, но оно уже состоялось.

— Наполняйте корзины с верхом, — произношу я.

У них это легко получается. Каждый старается опередить другого, они как дети, занятые игрой в умножение хлебов. Как дети...

— А теперь раздавайте... Идите-идите...

Они повинуются, берут корзины и идут вдоль рядов: это тебе, это — тебе... Дело идет довольно бойко. С неимоверной быстротой опустошаются корзины и, когда кажется, что вот-вот обнаружится дно, я тут же спешу им на помощь и умножаю кусочки, умножаю еще и еще, и еще... До тех пор, пока последний кусочек не попадает к последнему человечку. Теперь очередь рыбы. Это уже проще простого... Вскоре голоса, раздававшиеся то тут, то там стихают вовсе, рты жуют, кто-то удачно шутит, мол, хорошо бы, если бы рыбка была еще без костей, но на это никто не откликается — некогда. Только когда звезды уже набрали силу, в наступившей темноте я слышу вопрос:

— А как же так получилось... не пойму, как могло случиться, что?..

— И я вот тоже думаю...

Это хорошо, думаю я, жуя доставшиеся мне крохи, это просто здорово! Когда они поймут, как пятью лепешками стали сыты пять тысяч человек, это их потрясет. Весь мир замер в приветствии. Негромко звучит только голос тишины. Подмигивая и сияя, весело глядят на меня с высоты огромные глаза звезд. Даже ущербная луна разулыбалась своим беззубым ртом. Я жду, что хоть к ночи кто-то произнесет это робкое первое слово признания, но слышу только тихий шепоток:

— Винца бы еще...

И легкий смешок. Я понимаю, что они еще некоторое время будут заняты только собой и, вероятно, только с рассветом придет понимание произошедшего. Поэтому я произношу лишь одну-единственную фразу:

— Соберите оставшиеся крохи, чтобы ничего не пропало.

Как и в любом другом деле, чтобы достичь каких-то успехов, нужно научиться ждать. Это трудно, но разве умение выждать не стоит того, чтобы однажды среди гула голосов расслышать уверенное:

— Это тот, это истинно тот пророк, которому должно прийти в мир...

— Ты уверен?

— ... о котором говорил Моисей...

— Ты уверен?

— ... сын Давида...

— Ты уверен?

— Да, уверен.

Вот!

Вот и пробился сквозь гранитную толщу росток веры. Это та минута, которую можно ждать всю жизнь. Думаю, что я не одинок в своем мнении.

ГЛАВА 43. ДВОЕ

Ощущение всемогущества... Разве есть в мире сила, способная победить проявление этого удивительного дара? Это воплощение долгожданной мечты, которая с самого детства будоражит душу, беспокоит ум, трогает сердце. Бесконечно длинными казались ночи, когда вдруг приснится, что ты летишь над землей, летишь, взявши за руку Рию, сквозь прозрачную нежность облаков, щуря глаза от слепящих солнечных лучей, тая дыхание и слушая флейту ветра, и наслаждаясь невесомостью собственного тела, когда ты как пух, как светло-розовая заря реешь в вышине, чувствуя теплую влажную родную ладонь, в которой еще бьется страх, даря радость встречи с волшебным миром жаворонка и веру, веру в собственные силы, увлекая ее то к сверкающей голубизной шапке снежной горы, то в марево жаркой пустыни или в прохладу прибрежного леса, летя над самой лазурью верхушек деревьев, даль реки кажется серебряной нитью, а море огромным зеркалом, в котором отражается все небо и две маленькие человеческие фигурки в ореоле счастья...

Потом просыпаешься. И идешь в горы, становишься на край утеса, руки в стороны, глаза в небо, моля Бога о том, чтобы сон стал явью, моля и моля, и зная, что Он слышит тебя, ждешь, когда же осуществится твоя мечта, считаешь дни, а проходят годы, но ты ждешь и веришь, что стучащему откроется, и открывается вдруг дверь, открывается, и ты на пороге Царства, но переступить его нет никаких сил — боишься рухнуть в пустоту пропасти и, не найдя в себе крыльев, падать, как сноп, не веря в собственные силы, дрожа от страха и боясь сделать шаг, новый шаг, не находя в себе мужества и трясясь, точно тебя бьет лихорадка. Ослепнув от ярости, принуждаешь себя сделать этот шаг...

Ну же!..

Нет.

Потом падаешь... И летишь, летишь до тех пор, пока не шмякнешься всем своим бренным телом наземь, как мешок и, едва дыша, отлеживаешься, корчась от боли. Угораздило же! Понимаешь: потому что нет в тебе веры. А когда, наконец, обретаешь ее, хватаешь за хвост цепкими руками, держишь теперь ее крепко, смеясь ей в глаза, связываешь ее, спутываешь тугими путами, втискиваешь ее в себя, напитываешь себя, натаптываешь, насыщаешься ею так, чтобы ей уже не вырваться из тебя никуда и, наконец, преобразившись и ощутив, да, ощутив собственное могущество, обласканный теперь этой верой, снова прыгаешь, падаешь, но, чувствуя теперь в себе недюжинные силы — летишь, опираясь свежими крыльями на могучую веру, вверх, выше и выше, выше гор и даже облаков, открываешь глаза и понимаешь, что это не сон...

Не сон...

Летишь...

Веря!

И ничего уже не боишься, просто презираешь страх, все еще презирая себя за собственное худогрудое слабодушие, смеясь теперь и плача... И смеясь. Летишь по-настоящему, взаправду. Потому, что веришь.

— Слушай, — говорит Рия, вдруг крепко сжимая мне руку, — как тебе это удалось? Ведь такое по силам только гению.

— Я и есть гений. Помоги мне сделать то, что я делаю.

— Нет, — говорит Рия, — не гению — Богу...

Я и есть Бог.

— Тебе нравится?

Ее взор сияет неподдельным наслаждением.

— Очень...

— Ты любишь меня?

— Да... Очень...

Рия — это самый большой мой плюс. Без нее я чувствую себя слепым и горбатым.

— Смотри, — она не может сдержать восторга, — смотри какое небо!..

В такие минуты ее глаза — как наполненные солнцем светоносные колодцы. Я готов черпать из них до конца своих дней...

— Ты вся из солнца, на тебя невозможно смотреть, — произношу я.

— Да...

— Я просто слепну.

— Да-да...

Эти уверенные и непреклонные "Да» и "Да-да» меня пугают.

А еще мне нравится запах моря, воды, запах рассветной свежести, которая царит по утрам, особенно по утрам, когда величественный парус восточного неба окрашен нежным заревом утреннего пожара, который вспыхнул вдруг из чернильной ночи и уже пламенеет, пылая и набирая силу, кровавя все в округе, снежные шапки гор кажутся лепестками роз, кровавя, а затем золотя, в абсолютном безветрии и при полной тишине, золотя полмира, а затем и весь мир, воздух которого еще хранит прохладу и пропитан ароматами просыпающейся жизни, где уже торжествует звон жаворонка, только этот звон и пьянящие запахи трав, и свет неба, свет высокого неба с розовыми перьями облаков...

— Они как шеи фламинго, — говорит Рия.

... идешь вдоль берега, ступая по неглубокой воде босыми ногами, даже не подобрав полы алого от утренней зари, как лепестки роз, белого, как снег, хитона, бредешь, слушая бережный шепот волн, ласкающих твои щиколотки, держа в руке Риины пальчики, нежные белые пальчики с розовыми ноготками...

— Тебе нравится?

Она только кивает.

Шлеп-шлеп...

Рия в легком нежно-розовом платьице, улыбается, бутоны сонных губ еще не сорваны, а когда она произносит свое придышистое "ахха", видны две полоски жемчужных зубов, пунцовые утренние щеки с непременными ямочками, когда она улыбается, и глаза, конечно, улыбающиеся глаза, их немыслимая лазурь просто сияет счастьем, длинные черные ресницы дрожат от счастья, но слез счастья на глазах нет, только светится радость, шелковые волосы схвачены лентой, нежно-зеленой как первые всходы пшеницы, обнажая лоб, высокий умный лоб, где живут светлые мысли о счастье...

— Куда мы идем?

— Идем...

Мы сходим с прибрежной полоски и я, забирая вправо, увлекаю ее навстречу солнцу, для этого приходится удаляться от берега шаг за шагом туда, где воды поглубже, но поскольку мы смотрим солнцу в глаза, никакой глубины не ощущаем, идем как ни в чем не бывало, по воде как по суше, шаг за шагом, ощущение такое словно идешь по влажному песку, который под тяжестью тела слегка проседает, но лишь слегка, ты не проваливаешься как в яму, если смотришь прямо в глаза этому золотистому солнцу, слепящему тебя и призывно притягивающему так, что не чувствуешь под собой почвы, словно летишь над водой как какая-то там дикая утка или лебедь, когда, взлетая, лишь касаешься лапками воды, но ты не взлетаешь, а идешь по ней, шагая как по вате, но не проваливаешься, испытывая полную невесомость собственного тела до тех пор, пока не слепнешь от счастья, ощущая его всем телом, каждой жилочкой, каждым движением души, будто оно, тело твое, просто соткано из нитей, золотых нитей счастья, идешь и идешь, ослепленный золотом солнечной дорожки, просто слепой, шаг за шагом наощупь, как слепой, слепой от счастья, держа хрупкие Риины пальчики с розовыми ноготками, едва сжимая их, удерживая, чтобы она не ускользнула со своим счастьем, идешь и идешь...

До самой середины моря. Или озера, или реки, до тех пор, пока какое-то облачко на мгновение не украдет солнце и тень его, этого облачка не упадет на наши глаза, которые тут же открываются...

— Где мы?!

Тревога страхом вплетается в ее голос, страх прокрался и в ее глаза, и я чувствую, как ее пальчики с розовыми ноготками хватаются за мою руку мертвой хваткой — единственную спасительную соломинку среди бесконечного безбрежья золотой воды, которая уже берется небесной синью, поскольку солнце встало, и теперь синева неба упала с небес, чтобы Риины пальчики начали судорожно искать какую-нибудь опору, и пальчики рук, и пальчики ног и, не найдя, стали проваливаться в воду, сначала по щиколотки, тело ее тяжелеет и медленно уходит в воду, и мне уже нужно напрягать мускулы, чтобы поддерживать все еще легкое ее тело, любимое, до умопомрачения родное тело, родное до слез, знакомое до каждой клеточки, до каждой ямочки или желобка на спине, или выступа позвонка, до каждой родинки, каждой веснушки на ее атласной коже, под которой в нежных ниточках жил струится теплая голубая кровь, алая как заря.

Я боюсь.

Я еще не слышу этого признания, но оно вот-вот вырвется из ее побледневших уст. Ей нечего опасаться, если я рядом, если она верит в меня, в то, что я единственный, кто может...

— Разве ты не веришь? — спрашиваю я, — в то, что мы с тобой никогда, слышишь, никогда...

— Слышу.

— ... никогда с тобой...

— Верю.

И вот ее ноги уже увереннее ступают по воде, ее смелые ноги набирают силу... Ее вера полна воли и мужества. Она дает ей крылья и они удерживают ее над водой, а у меня появляется возможность, освободив руку, зачерпнуть воды и плеснуть себе в лицо... Слава тебе, Господи, и она поверила...

— Когда ты со мной, — произношу я, — вера усторяется.

— Да, я знаю.

— Помни это всегда.

— Я помню.

Я не могу не выразить своего восхищения.

— У тебя есть одна великолепная черта.

— Правда? Одна? Какая?..

— Ты знаешь какая...

Рия улыбается:

— Знаю. А скажи, а скажи... Когда появились слова?

— С Начала. С самого Начала. Разве ты не помнишь: в Начале было Слово?.. Ты поможешь?..

— Что "поможешь"?

— Сделать мне то, что я делаю?

— Да, конечно!..

И все это — история нашей любви.

ГЛАВА 44. ПОСЫЛАЮ КАК АГНЦЕВ

Караваны паломников уже двинулись в путь. Этот веселый праздник собирает такие толпы людей, что апельсину негде упасть. Помню однажды я не на шутку разошелся, хлеща бичом по сытым задницам торговцев и менял. Поделом им. Теперь жизнь отхлестала меня, и задача заключается не в том, чтобы размахивать веревкой или разбрасывать монеты менял, а в том, чтобы приготовиться к смерти. Трудная задача. Мои счастливые деньки отцвели, как весенние розы, и я уже слышу шаркающие шаги горечей и разочарований. Я иду им навстречу, у меня ведь нет выбора. К тому же, решено: я не дам повода смерти надо мной посмеяться. И все-таки, все-таки жить хочется. Я и не тороплюсь в свое пекло.

Мой классический стиль: белый платок, белый хитон, белый пояс, чистые сандалии... И еще: Да" — значит "Да", Нет" — значит "Нет". И ни слова больше! Или "Да", или "Нет". И жирная точка.

Я не хочу, чтобы меня узнавали, иду тайными тропами и, если слышу голоса людей, присаживаюсь и жду, пока голоса не умрут. Меня охватывает чувство стыда от того, что я прячусь от людей. Но мне так хочется побыть в одиночестве, что от одного их вида все тело мое цепенеет. Такое со мной случалось и прежде, но я брал себя в руки. Сейчас руки мои пусты и я хочу одиночества. Вчера я отправил своих апостолов и с ними еще семьдесят учеников, веля им обойти города и деревни, чтобы люди готовы были к встрече со мной. Я сказал им то же, что уже не раз говорил:

— Жатвы много, а делателей мало. Молите Бога, чтоб выслал жнецов пожинать плоды сеятелей своих.

— Да-да, мы так и скажем этим неверам...

— Так и скажите...

— И ты, Иуда, иди. Иди.

Иуда искренне опечален:

— Ты же останешься совсем один.

Я всегда, дорогой мой, один. Но сейчас я хочу одиночества. Со мной Бог, он не даст мне сойти с ума. Прежде его заслоняла Рия, но вот и ее время прошло.

— Идите и помните: я посылаю вас, как агнцев среди волков. Будьте же мужественны. И совершенны, и совершенны...

Произнося свои наставления, я замечаю, как разбит усталостью и тоской: их все еще восхищает блестящий сор золота, сияние алмазов... В обычные дни на этой дороге редко кого-нибудь встретишь, сейчас же паломники идут шумными группами и большими вялыми караванами. Трудно остаться незамеченным, приходится забираться в каменные мешки, ютясь, как какая-то там гадюка или залезать на вершину утеса, раня пальцы острыми выступами и, прилипнув телом к прохладному камню, выжидать, пока не проковыляет последний, выбивающийся из сил паломник. Висишь и подталкиваешь его взглядом: давай-давай, дружок, раз уж так хочется увидеть чудо. Когда и он исчезает из виду, отрываешь глаза от дороги и, не отрывая тела от камня, озираешься и любуешься величественной красотой гор, то взвивающихся, как пламя огромного каменного костра к синему небу, то перетекающих в пологие пепельно-палевые холмы или образующих гигантские фестоны. Здесь забываешь все на свете, и тогда пальцы ослабевают и тело рискует оторваться от камня. Затем идут утомительные бурые дали, голые, как череп мертвеца, и только, когда и их одолеваешь, в глаза внезапно ударяет сумасшедшая зелень бескрайних равнин. Как звенящий восторг, как награда.

Когда я, удовлетворенный тем, что никем не был узнан, прихожу в город, праздник еще не начался. Поздний теплый осенний вечер. Все улицы и закоулки, все площади и дворы кишат людьми. Жгут костры, говорят громко, смеются, радуются столпотворению. Все заняты тем, что из ветвей пальмовых, миртовых и масличных деревьев сооружают шалаши, райские кущи, где хотят пожить хотя бы несколько дней. Изощряются в искусстве изготовления лулабов — непременных атрибутов этого праздника, сплетенных из веточек ив и пальм и украшенных персиками и лимонами. Огромную охапку сломанных по дороге ветвей, в которую я, идя сюда, прятал лицо, теперь нужно куда-то положить и приступать к сооружению своего жилища. Можно у крепостной стены или вон там, на пятачке у фонтана. Или в портике Соломона. Каждый предлагает мне место рядом со своим шалашом.

— Иди к нам...

Они не против потесниться.

— А хочешь — вот здесь...

Я протискиваюсь между ними, пряча лицо, со своей охапкой, как со свадебным букетом цветов и не решаюсь, куда ее бросить. Я жду темноты, чтобы не быть узнанным. Нужно еще найти персики.

— Ты же так завалишь мой дворец.

Я прошу прощения.

— Топчешься тут...

Я прошу прощения. Они не злятся, они весело предлагают свое соседство. Листья щекочут лицо, губы, трет спину котомка, устали руки, они едва удерживают то и дело расползающиеся ветки, но вечер еще не укрыл покрывалом землю, еще есть риск быть узнанным. Поэтому-то я и ношусь со своей охапкой. Жду. Хорошо бы, умывшись, надеть чистый хитон. Но сначала нужно из ветвей построить свой замок. Храм. Помню, мы с Рией строили наш дом на краю утеса... И, хотя я знаю, что каждый вечер буду покидать этот грязный город и ночевать на любимой горе под открытым небом, я все же не могу нарушать традицию. Мой дом — моя крепость. Пусть из нежных ветвей, пусть хрупкий, как счастье, пусть воздушный, как облачко, но впервые — свой. В этот шалаш да забраться бы с Рией... Предложи я ей это — она бы расхохоталась. Да. Ей надоели шалаши, и она уже хочет жить во дворце. Царица! Или в храме? Нужно строить? А я что делаю! Фундамент моей пирамиды давно готов, теперь я каждый день, каждый божий день обрубаю, тешу, полирую каменные глыбы, тащу их волоком и одна за другой громозжу друг на дружку, укладываю, выбиваясь из сил и не смахивая пот со лба, подгоняя и выравнивая, выверяя на глаз и на вес... Ну как тут отказаться от мысли, что в конце концов мой упорный труд, моя жажда и страсть, мои жертвы, да, мои жертвы сделают свое дело!

Я уже вижу, вижу! Свою пирамиду.

Платок сбивается на глаза и приходится просить кого-нибудь его поправить, руки ведь заняты.

— Ты идешь, как слепой...

Я киваю.

— Из Галилеи что ли?..

Я киваю.

— Ты что, немой?

Не твой.

Они смеются.

Я вижу, как кто-то зорко всматривается, пристально рассматривает меня, но я киваю головой так, что платок снова наползает на глаза, и иду уже по чьи-то ногам.

— Э-э-э, осторожней.

Я, немой, прошу прощения.

Теперь я жду, пока не придет уверенность в собственные силы, вера в то, что ты не одинок в своем одиночестве, не потерян среди людей. Ведь предстоит битва не на жизнь, а на смерть. Праздник моей смерти только-только начинается. А вот здесь я и остановлюсь: оп-ля. Я с радостью бросаю охапку на землю.

— Ты не мог бы не пылить?!

Не мог бы...

Теперь нужно искать персики.

ГЛАВА 45. НИКОГДА НЕ ЖАЛЕЙ НА МЕНЯ ВРЕМЕНИ

— Тебя не было всего две ночи, и у меня уже приступ мигрени. Ты собираешься что-нибудь делать?..

— Я же делаю...

Проходит минута.

— Сейчас, сейчас, родная моя, — тороплюсь я, — сейчас я тебя вылечу... Дай только привести себя в порядок.

Рия надувает недовольством свои пунцовые щечки.

— Ты в порядке? — слышу я через минуту.

— Да-да-да, я бегу...

Ах, какие щечки, какие плечики!.. Мне тебя мало, мало!.. Мне тебя всегда мало!..

Я стараюсь, как только могу.

— Как интересно!..

Она наделена даром очаровывать, и этот божественный дар всегда ошеломлял меня. Потом она все-таки признается:

— Ты у меня просто гений...

Она это уже говорила.

— Ах, какая у меня маленькая грудь, — сокрушается она, стоя у зеркала, — ты ведь обещал...

— Я выполню свое обещание, — обещаю я еще раз.

— О чем ты все время думаешь? — спрашивает Рия.

Попытаюсь-ка я еще раз.

— Я вот тут набросал, — робко произношу я, — как мир наш устроен... И как его обустроить... Ты посмотришь? Вот моя пирамида счастья и совершенства...

— А, знаешь, — говорит Рия, глядя куда-то в сторону, — Салаафииль увез-таки на какие-то острова свою Руфь. В свадебное путешествие. А мы с тобой все никак...

Рия огорчена.

— Вот, смотри, — произношу я, — пирамида счастья вмещает...

— Какая еще пирамида! — обреченно бросает Рия. — Ты просто излучаешь несчастье...

Рия разочарована. Скука сочится из ее глаз, как тепло из угасшего очага.

— Почему ты не злишься, это было бы честнее, чем твое равнодушие.

Как мне жить, чтобы сделать ее счастливой? Я ведь горю желанием затащить ее на вершину своей пирамиды, чтобы с ее высоты она разглядела этот мир, эту бренную жизнь... Наши ежедневные вечерние посиделки с ее умопомрачительными исповедями для меня в радость, и мои велеречивые речи ни в какое сравнение не идут с ее опустошительным напором страхов и грез, отчаяний и надежд. Я готов слушать ее и слушать... Я не участвую в обсуждении, только любуюсь ею и слушаю. Судя из ее слов, мир черен и зол, и края этому не видно... Я не пытаюсь ее переубедить, и в мой адрес, как зерно из мешка, сыплются обвинения и обиды, укоры и даже угрозы (Уйду!)... Что бы я ни сделал, что бы ни посоветовал сделать — это ее оскорбит, я знаю. Я и не советую...

— Никогда не жалей на меня времени...

Я не жалею. Но, Господи, Боже мой! Сколько наипрелестнейших дней моей жизни изо день я ей отдаю... И это самая что ни на есть сермяжная правда. И так — каждый вечер, каждый Божий вечер... В такие минуты мне всегда кажется, что чего-то я не успел...

Я закрываю глаза и вижу: Рия смеется. Я понимаю: у прошлого гораздо больше шансов рассмеяться над настоящим, которое, смеясь, расстается с прошлым.

ГЛАВА 46. СТРАННАЯ ТЯГА

Рия никогда не теряла голову при блеске драгоценностей, и вдруг началось такое...

— Расскажи, объясни мне наконец, чем ты в жизни занимаешься?!

— Это такое удивительно занятное предприятие, — говорю я, — это, знаешь, как среди сонной зимы вдруг набухли виноградные почки...

— Разве есть что-нибудь на свете такое, чего ты хочешь больше всего?

— Да, — отвечаю я, — есть. Чтобы ты была рядом.

— И что ты для этого делаешь?

— Все...

И не произношу больше ни слова. Рассказывать ей сейчас, когда ее уши глухи к моим речам, все равно, что высиживать камни. А я ведь, и правда, знаю, что делаю: все! Когда работаешь, трудишься, не покладая рук, до мушек в глазах, до кровавого пота, не ожидая поддержки, ни на кого не надеясь и без всякой надежды на признание, славу, даже на бессмертие, когда вот так трудишься изо дня в день, тебя тешит лишь твоя вера: ты на верном пути.

— Что у тебя за странная тяга — прозябать в нищете? Разве тебе доставляет удовольствие не иметь в доме...

— Знаешь, — говорю я, — для меня и так слишком много того, что есть. А то, что мне надо, у меня всегда под рукой.

Я, и правда, не готов надрываться ради какого-то там достатка. Торговать рыбой, чтобы купить себе еще одни сандалии? Еще чего! У меня ведь всего полно! Предостаточно! Я богат своей нищетой. И у меня просто нет выбора. Трагедия в том, что люди не знают своей роли, своего предназначения. А я-то знаю.

И пытаюсь перевести разговор на другое.

— А мне все-таки удалось вытянуть того парня с пороком.

Рия в бешенстве.

— Слушай, как ты ко мне относишься!?

— Я не отношусь к тебе, я люблю тебя...

Не прощаясь, она уходит. Снова что-то не то сказал.

Этот дом на песке уже дал трещину. А вот поползла и еще одна...

— Слушай, — останавливает меня Рия, — разве эта каторга тебе по душе?

— Это не каторга, это — зуд, — отвечаю я полными силы и торжества словами, — да-да, это зуд.

И берусь за следующий камень. Остановись, говорю я себе и тут же отвечаю — некогда. Я знаю, как долог и неплодотворен путь наставлений, и как краток и красноречив путь личных примеров. Поэтому я так спешу.

— Послушай...

— Некогда...

Когда изо в день таскаешь эти гранитные глыбы, прешь и прешь их к вершине, напрягая все мышцы тела, отдавая капля за каплей всю свою жизнь, а они вдруг, срываясь, падают вниз, и ты снова и снова, как какой-то Сизиф, тащишь их вверх, все выше и выше, и так до тех пор, пока не выбиваешься из сил, хочется закрыть на все это глаза, упасть замертво и, смирившись с судьбой, умереть. Но ты не падаешь, а понимаешь, что нельзя отдаваться во власть слабодушию. И открываешь глаза...

— Знаешь, — говорит Рия, придя в себя, — знаешь, а ты ведь полный... Ты не обижайся, но...

Меня очень трудно обидеть. Нет — невозможно. Я ведь не люблю ее трескучей любовью перепела, мне не нужны аффекты, которых она так жаждет и ждет. Я люблю ее бережно, тихо, нежно... И у меня ведь совет и правда, я — разум, у меня сила! Как можно этого не видеть, не знать?

— Не разочаровывай меня...

Я стараюсь, как только могу. Я, и правда, забочусь о том, чтобы она всегда была очарована мной и моим делом. Я тружусь над этим каждый час и всегда, и с самого начала, когда еще не было слов и названий, когда еще не существовали бездны, измены и горе, когда не было даже первых пылинок вселенной...

Скоро ты станешь совсем знаменитой, твое имя будет сиять тысячью огней, и я буду делить твою радость в одиночестве с собственной грустью, которая теперь тихо гостит в моем доме. Или уже хозяйничает?

Я работаю много и очень много, и не смахиваю ладонью капельки пота со лба. Мужчине ведь пот не страшен. И плоды работы моей лучше отборного золота, а неизбежность предназначения делает мою работу веселой. Среди сумерек жизни я зажигаю светильник своего сердца, и мир оживает. Чего я не успеваю, так это...Может быть, мне?.. А, ладно, и это подождет.

Выясняется, что для меня одиночество — единственная в мире страна, где мне хорошо, моя родина. Вот где я должен копать свой колодец. И здесь я не более одинок, чем луч юной звезды или капля дождя. Я не более одинок, чем первый паук в новом замке принцессы. Удивительно то, что я чувствую себя одиноким только среди людей и никогда в одиночестве. Пустыня или вершина горы, где не слышны голоса людей, где даже писка мышиного не слышно, для меня предпочтительнее сборища торгашей или сытых священнослужителей. Даже среди друзей я мечтаю об одиночестве, поскольку за короткие промежутки времени мы не успеваем приобрести никаких новых ценностей, чтобы восхищать ими друг друга. Чудеса, творимые мною, конечно, приводят их в восторг, но они их боятся. Я надеюсь, что у меня среди такого обилия тепла и света, никогда не будет повода для унынья. Одиночество для меня — радость и единственно возможный способ существования. Стиль моей жизни и, похоже, судьба. И теперь даже Рия не в состоянии отнять его у меня.

— Ты это можешь понять? — спрашиваю я.

— Э-а...

Вот такие "э-а" меня убивают. Но не одиночество. Ведь и орлы парят в одиночестве. И только бараны пасутся стадами.

ГЛАВА 47. МОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

И вот я окунаюсь в праздник, как в пену. Не успел прогреметь первый петух, как густое тесто толпы вдруг разбухло, запучилось и, пыхтя и булькая, стало с шумом расползаться по узким канавам улиц, стекаясь к храму. Шум, гам, гвалт, смех, даже слезы на глазах, слезы радости. Сверкают не только глаза, но и жемчуга, и золотые серьги и браслеты, сверкает белизной одежда, льется вино, воздух пропитан благовониями. Вино с самого утра? Да! Мой дворец из ветвей кипарисов и пальм остается сиротой. Я покидаю его и иду в храм. И опять за свое: учить и учить. Это моя работа, мое предназначение. Но одно дело проповедовать где-то на вершине горы, на берегу озера или в колосистой пшенице, где солнце золотит твои слова, а ветерок им подпевает, где они льются сладким елеем в уши простодушных и доверчивых слушателей, а другое дело учить ученых, этих высоколобых книжников, пресыщенных собственной важностью, почитателей и ревнителей закона, только и знающих, что долдонить о моем невежестве. Они ведь слова не дают сказать, лезут со своими вопросами:

— Да как ты, сын плотника, можешь знать Писание, не учившись?

Мне нужно сдерживать себя, чтобы не влепить этому невере пощечину. Не рассказывать же ему, что нет человека на земле, знающего Писание лучше меня. Особенно трудно держать себя в руках, когда они окружают меня тесным кольцом, подступая, как можно более близко и дышат мне в лицо. Я задыхаюсь не только от дурацких вопросов, но и от недостатка свежего воздуха. Другой раз я отпускаю какую-нибудь шутку, чтобы не броситься на спрашивающего с кулаками. А затем повторяю уже сказанное:

— Мое учение — не мое, а пославшего меня...

— Это правда?

— Я всегда говорю правду.

Доколе же, невежды, будете любить невежество!

— Мы знаем, откуда ты пришел.

— Я пришел, чтобы вызволить вас из рабства.

Доходит до того, что я кричу, просто ору. Они отступают. Видимо, я могу быть страшным, и меня могут просто бояться. А во мне страха нет.

— Вы не знаете, откуда я, потому, что не знаете Пославшего меня. Я знаю Того, Кого вы не знаете, потому, что я от Него, и Он послал меня.

По выражению глаз я вижу, как они переваривают каждое мое слово, шевеля его губами и поправляя крючковатыми куцыми пальцами. Но есть и светлые головы:

— ... неужели кто-то еще может сотворить больше знамений, нежели сколько он сотворил?

Такие вопросы меня радуют, они в мою пользу.

— Он точно пророк...

— Он...

Как трудно вымолвить мое имя!

— Разве из Галилеи придет Он?

И я вижу, как снова на моих глазах возникает раздор. Чего, собственно, добиваются эти озлобленные и негодующие фарисеи и первосвященники? Глупые, глупые... Мне жаль тратить слова, чтобы объяснять им причину их глупости. Ум, оказывается, достаточно редкая штука на этой планете. Слухи о том, что меня при первом удобном случае хотят схватить и отдать на судилище Синедриона, сдерживают меня от того, чтобы в открытую высказать свое мнение. Я не теряю терпения, держу себя в руках, и это единственное условие, которое избавляет меня от ужаса перед будущим. Будущим, которое они мне готовят. Я ведь его знаю до йоточки. Конечно, хочется выть от тоски, когда видишь их чванство, лицемерие и ханжество. Почему так много из сказанного мною остается совершенно бесплодным? Я никогда не уклоняюсь от правды и, видит Бог, с каким горячим желанием я хочу спасти эти заблудшие души. Но они уходят, повторяя мои слова, в которых, к сожалению, не находят смысла.

ГЛАВА 48. ИЗМЕНИТЬ ХОД ИСТОРИИ

— Зачем тебе все это? — спрашивает Рия.

— Может, мне удастся изменить ход истории...

Я ношу в себе эту мысль, как камень. А, бывает, спрашиваю себя, нужны ли истории перемены? А мои потуги? Как-то, помню, потрясли вдруг историю катаклизмы и вымерли динозавры. И что же — наступила эпоха крыс. И всяких там жаб, ужей и кротов, всякой моли и тли... Нужны ли истории такие эпохи?

— Ты всегда так влюблен в этих своих колченогих, слепых и горбатых?

— Это моя жизнь.

— Ты знаешь, что остается от человека после смерти? Не остается даже следа сандалии.

— Это моя жизнь.

— Ты разобьешь себе ноги в кровь, твое имя вываляют в грязи, тебя ждет жалкое одиночество, разве ты этого хочешь?

Я вижу, как ее красивые глаза застилает пелена злости. Я спрашиваю:

— Слушай, как ты ко мне относишься?

— Плохо!

Рия едва сдерживает себя, чтобы не окатить меня очередным ушатом помоев. Господи, как она честна!

— Я хочу жить сегодня, а не вовеки твоих веков...

Я только молчу: говори, говори! Не жалей меня! Я и это перемолчу.

— Мы были бы прекрасно парой, — после небольшой паузы едва слышно произносит она.

Я в этом абсолютно уверен.

— Ты просто теряешь голову. Ты теряешь меня... Ты еще не знаешь, что ты теряешь.

Разве тебе не нравится совершенство?

Я понимаю: меня трудно любить, но и разлюбить — невозможно. Мир может измениться, но не я, ты же знаешь.

ГЛАВА 49. НЕ ОСТАНЕТСЯ КАМНЯ НА КАМНЕ

В этом городе я, как в осином гнезде.

Вдруг приходит мысль, которая меня потрясает: смерть не просто ходит за мной по пятам, она уже на пороге моего дома. Но и это признание вызывает у них насмешки. Почему? Я ведь обращаюсь не к звездам, а к людям. Я подаю им правду, подаю так, чтобы она не вышибла из-под их некрепких ног землю. Окружившие себя ореолом могущества, они не принимают ее. Здесь вот что важно: зреет распря, и нельзя допустить, чтобы она превратилась в потоки крови. Как этого избежать? Я думаю над этим. Я прекрасно понимаю: мое учение не должно быть трудным. Отсюда — притчи. А вот вам и золотое правило: как ты, так и тебе... Я сжигаю душу и сердце, чтобы золото этого правила не взялось ржавчиной. И когда, бывает, не в состоянии удержать внимание этих набычившихся упрямцев, я перехожу на ор:

— Горе вам, — ору я, потрясая кулаками и сверкая глазами, — горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете мое царство для людей...

Я даже взбираюсь на чей-то стол или табурет. Они еще не видели меня так орущего. Раз уж я сорвался на крик, что уж теперь-то...

Назавтра все повторяется. Как бы там ни было и что бы обо мне не говорили, воля моя не ослабевает, и я все же продвигаюсь вперед. Стадо мое растет, и я беру на себя роль пастыря. И теперь я хочу объявить во всеуслышание: я умру и умру добровольно! Вдруг кто-то из-за спины, пользуясь тем, что я даю себе передышку, восклицает:

— Зачем вы слушаете его? Он одержим бесом и безумствует.

Все взоры обращаются к этому слепцу. Теперь тишина. И вот в этой тишине раздается еле слышный вопрос, который как бы никому не адресован, но его слышат все:

— Может ли бес отверзать очи слепым?..

И слезы навертываются на мои зеленые глаза. Не зря, не зря я все-таки проливаю свой драгоценный пот. Я убегаю от них в ночь и вскоре уже шарю в котомке рукой в поисках хотя бы нескольких пшеничных зернышек. Я часто ошибаюсь, но никогда не проигрываю. Где меня настигнут дожди — я не знаю.

Ни крик мой, ни ор, ни плач мой, ни шепот, никакие уговоры, ни просьбы, никакие притчи не способны пошатнуть их неверия. Может быть, угрозы вразумят этих невежд и лицемеров.

Я покидаю этот город с чувством стыда и горького разочарования. Он не оправдал моих лучших надежд.

— Да не горюй ты, все образумится, не стоит так убиваться...

Меня утешают.

— Не вверяй сердце свое скорби. Оглянись, посмотри, как красив и величественен наш город, как сияют и светятся счастьем башенки храма, посмотри, оглянись...

Я не оглядываюсь, бреду с поникшей головой в окружении своих утешителей. Я ведь знаю, что ждет этот город, и едва сдерживаю себя, чтобы не огласить приговор. Потом все-таки произношу:

— Не останется здесь камня на камне; все будет разрушено.

Теперь этот город, как пчелиный рой без матки. И все же я оставляю его без всякого сожаления. Если быть честным, я никогда не любил городов, этого скопища народа, этой вони и ора, и гула, и блеска роскоши, и жути нищеты...

Что же касается храма...

Мне никогда не захочется сюда вернуться. Как можно жить в этом мире? Это не мир — это чад страстей... И поиск возможности думать в этом чаду — это хороший способ тратить время. Если я когда-нибудь напишу об этом, книга будет, по-моему, злой. Я напишу. Ведь я ни для кого не должен быть загадкой.

Что же касается храма... Я принес сюда лучшее, что имею, но этого им не требуется.

— Согласно не писанным здесь законам ты должен...

Я знаю свои долги. И законов не пишу, я их исполняю. Я знаю, что ничто в этом мире еще не было так наказуемо, как добро. И не перестаю творить добро. И выбросьте из головы мысль, что можно безнаказанно нарушать законы Неба. Однажды за все придется платить, и это все будет дорого стоить.

ГЛАВА 50. АБРИКОСОВАЯ ДОРОГА

— Понимаешь, есть страсть, а есть жизнь... И прелесть страсти в том и состоит, в том-то и заключается, что от нее всегда веет сладким грехом, понимаешь? Ты умный, ты все понимаешь.

Когда Рия страстно рассказывает о своих стремлениях и надеждах, желаниях и победах я готов тут же на ней жениться.

— ... а есть жизнь, где нужно каждый день, каждый день... Понимаешь?

Теперь-то — конечно, теперь понимаю.

— Ты — умный, но, знаешь, твой ум не приносит тебе пользы...

Что такое польза?

— А знаешь, что говорят?..

— Я не прислушиваюсь...

— Ты просто не слышишь меня.

— Послушай...

— Не хочу!

— Послушай, разве ты не в состоянии понять, что без меня во всем твоем человечестве никто не вспомнит твоего имени? Никто! История...

— Зачем мне твоя история? Мне достаточно устроенного быта и земного уюта.

Она еще и не подозревает, что рискует потерять свое имя в истории. Нет, не рискует потерять — теряет.

Я только то и делаю, что живу в упреке.

Сгрести бы ладошкой с черного бархата неба, думаю я, все эти бриллиантики звезд, как хлебные крошки со стола, и усыпать ими, как цветами, волосы Рии и шею, и плечи... И тесемки сандалий... Осыпать бы ее вместо цепей и браслетов, зануздавших ее по самое горло, осыпать с головы до ног бриллиантами этих звезд... Чтобы все вокруг умерли от зависти, а она — от счастья.

Сгрести бы все это золото неба...

Я не сгребаю.

Вдруг апельсины! Я вижу рыжие апельсины, плывущие по реке — рыжая река, апельсиновая, просто пылающая жаром в изумрудных берегах, бездонная чернильная синь неба, я иду по абрикосовой дороге, ведущей в вечность, мальчишка, иду вприпрыжку совсем босиком, задрав голову, а ступнями, розовыми пятками клубя абрикосовую пыль, спешу, почуяв волю, спешу сбежать от людей, впервые обнимая свободу обеими руками, вполуха слыша позади лай собак и крики осла, и гул людских голосов, которым я ни капельки не нужен, бегу, теплый ветерок приносит запах меда и трав, и мелодию флейты, сотканную из звуков твоей грусти, такой взрослой грусти, хотя мы еще дети, взявшись за руки, вбегающие в жизнь, о жестокости которой у нас нет ни малейшего представления, поэтому мы мчимся вперед, смеясь и радуясь тугому встречному ветру, сознавая себя детьми, нуждающимися в твердой защите взрослых, от которых сейчас убегаем, от их окриков, поучений, ласк и забот, бежим... Задрав головы, выискивая в глубине неба невидимые звезды, о которых так много слышали от взрослых и ни разу не видели их мерцающего сияния, оря во все наши детские глотки, исторгающие вопли восторга, побеждающего вокруг все пространства... несемся, очарованные свободой, спеша поскорей умыкнуть от людей, не оглядываясь, без всякой одышки и усталости, со слезами счастья на ее дивных глазах, в ожидании страха, да-да, страха перед неизвестностью, счастья и страха, щемящего страха вторжения в искушение остаться наедине... Горе нам?!.. Никакого горя! Радость и слезы радости...

— Куда... мы... так... мчимся?..

— Я расскажу тебе...

И мы мчимся дальше.

Я расскажу ей, я очарую ее своими рассказами... о моем Боге... И игрой на свирели, подарю ей воробышков, которых налеплю из глины — фррр! — покажу ей радугу у водопада, научу плавать, ей понравится, и ходить по воде, как посуху, к самой середине моря, ничего не боясь, по вечерней золотой воде фиолетового моря, а потом — летать, взявшись за руки, голыми, да-да, голыми донельзя, предоставив миру радость восторгов: смотрите! смотрите! вон летят... Двое. Как красиво, божественно красиво, умопомрачительно! — совсем не слыша одинокого гнусаво-сиплого брюзжания (голые), все выше и выше, набираясь силы и света, мужества и любви, приближаясь к колючим звездам, подмигивающим нам своими зелеными глазами, мерцающими на светлом прекрасном лице предночного неба...

— Смотри...

— Ага...

— А вон там...

— Вижу...

Летим. До рассвета. Потом возвращаемся. Грустно бредя, в ожидании окриков и нравоучений. По рыжей дороге нашего детства.

— Бери топоры, — говорит отец, и мы идем рубить кипарисы.

Конечно, я кажусь себе беззащитным оттого, что не могу помешать отцу, ненавижу себя и плачу от бессилия, а вскоре становлюсь сильным и ухожу надолго и далеко, обещая Рие вернуться и вытереть слезы на ее детских щеках, на щеках матери, машущей мне рукой на прощанье среди братьев и сестер, глядящих мне в затылок, я не оглядываюсь, покоряя милю за милей, узнавая нравы других народов, впитывая мудрость чужих стран. Потом возвращаюсь...

Абрикосовая дорога... Пустынный глашатай... Ночь, день, Рия, молитва, хлеб...

И служу своей родине... Праведно!

Ненавижу, люблю, порицаю и поучаю, не чураюсь укоров, а бывает, хлещу, так, что кровь закипает... И поэтому плачу. И за это плачу.

Разве я пришел в этот мир, чтобы создавать вам беды? Кто я — истина или изгой? Я не ищу ответа.

Но разве ты не видишь, как мне нужен слушатель, кому я хочу рассказать себя, этот мир?!



Так вот что такое гром среди ясного неба:

— Я ухожу. Да!

Это ее "Да!" вытесано из камня. Оторопь берет.

— Нооо...

Я пытаюсь разнести этот камень вдребезги.

— Нет!

— Мы ведь можем...

— Нет!

— Я же...

— Нет. Мне нужен мужчина, за которым бы я...

— Разве я не?..

— Нет.

И, как убийца, она уходит, не обернувшись. Оторопь берет.

Наконец-то я понимаю, что не все можно в жизни успеть. Вот и рухнули стены нашего дома, и я впервые допустил мысль о том, что выстроен он на песке.

Рия, Риечка, ты зачем опять ввинтила меня в новый виток бессонницы? Ну давай, бей эту стену, бей!.. Но помни, что своим "Да!" ты дала ход событиям мирового масштаба.

ГЛАВА 51. ОТНИМИТЕ КАМЕНЬ

Весть о болезни Лазаря не застает меня врасплох. Еще в тот вечер, когда Мария помазала меня миром и отерла ноги мои волосами, я заметил, что он плох, но не предпринял никаких действий по его оздоровлению. Потому что бесконечно люблю его. Если бы я помог Лазарю в тот же день, о нем мир никогда бы не вспомнил: таких — тысячи. Мне понадобилась его смерть, чтобы история несла наши имена сквозь века. Когда все надежды на понимание умирают, когда твой голос теряется в устрашающем гуле, а многорукая толпа, скрипя суставами заскорузлых пальцев, берет увесистую горсть камней, чтобы запустить в тебя, как в великого грешника, когда от обиды слезы накатываются на глаза и сердце сжимается железным обручем, вымаливаешь помощь не только у Бога — призываешь в помощники даже смерть. Но и этого недостаточно. Требуется не просто смерть, которая мозолит глаза и каждый день трется о твой рукав, требуется смерть лучшего друга. Потому что к смерти невозможно привыкнуть. И потому, что смерть лучшего друга — это не просто потеря, это потеря и частицы себя.

— Тот, кого ты любишь, болен...

С такой нежной осторожностью ко мне еще никто не обращался. Так может сказать только женщина, которую оставила последняя надежда на мое участие в судьбе близкого человека. Мне нужно успокоить ее.

— Эта болезнь не к смерти, — произношу я, — но к славе...

И еще два дня и виду не подаю, что готов тут же броситься на помощь своему другу. Я просто сижу, ничего не делая, и жду его смерти. Это очевидно. Эта очевидность покрыла лица моих друзей тенью удивления, хотя ни слова упрека я от них не слышу.

У нас так мало слов, чтобы говорить о смерти. Они, кажется, оскорбляют наш слух, тяжеловесны, как камни, и не хочется их произносить. Чтобы не повторилась эта старая песня из грустных и тяжелых слов, я избегаю людей, ухожу в пустыню и молюсь. Затем собираю друзей.

— Идем опять в Иудею, — говорю я.

Они не понимают меня:

— Давно ли иудеи хотели побить тебя камнями? Зачем же снова к ним?

Они не осознают и того, что свет моего долга предохраняет меня от любой опасности. Мне угрожает только власть тьмы, но пока мой путь освещен Небом, никакие препоны мне не страшны.

— И вы же слышали — Лазарь уснул. Я иду разбудить его.

— Если уснул, то проснется!

Они искренне удивлены. Подвергать себя опасности, ради того, чтобы разбудить Лазаря? Не хватало только этого! Эти недотепы снова не поняли меня.

— Он умер. И вы не поверите — я этому рад. Я иду воскресить его, чтобы вы еще раз уверовали в меня.

— Мы и так верим...

— Я это знаю, — говорю я, — а Лазарь?

Они только пожимают плечами. Только на четвертый день после смерти Лазаря, мы входим в селение, где он жил с сестрами. Первый же встречный сообщает нам, что его давно похоронили.

— Что же вы так опоздали?

Этот укор высказывали и другие, пока мы шли к его жилищу. В конце концов нам все-таки удается пробиться сквозь толпу скорбящих. Я вижу, как Марфа спешит мне навстречу. Охваченная скорбью, она исходит слезами и, подойдя, не может сказать ни слова. Наконец, собравшись с силами, произносит:

— Если бы ты был здесь, не умер бы брат мой...

В голосе ее нет упрека, только вера. Я всегда относился к ней, как к сестре, и ее опечаленный вид открыл в моих глазах тихие родники нежных слез. Я стою и плачу, и не стыжусь своих слез.

— ... не умер бы брат мой... — снова шепчут ее губы, — но я и теперь знаю, что если попросишь у Бога, даст тебе.

Ее широко открытые глаза, не мигая, смотрят ... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10