vladimir Жанр прозы:

20 июня 2015 Мистика в прозе

Pax quaerenda est, — слышит он, — мир нужно завоевывать.

А я что делаю?

— Он бесконечен и неисчерпаем, но каждый должен найти себя в этом мире, познать его гармонию и слиться с ней воедино, раствориться в ней, как растворяется в небе трель жаворонка.

А я что делаю!

Со стороны стекла машины кажутся зеркалами, а сидя в салоне кажется, что сгустились тучи. Тем не менее, солнце пробивает зеркальную броню стекла, тем не менее, светозащитные очки можно не надевать. Он хотел поздравить ее с днем рождения, но не стал разыскивать телефон. Зачем? Он надеется, что ей было весело и она была счастлива. Он надеется, что она не была счастлива, а счастлива. Его это радует. Ему следовало бы мне довериться. Я знаю, что его повседневной этике не хватает веры, искренней веры, истинной. Чем больше он живет, тем меньше выносит себя, когда не работает. Он ненавидит себя, идя на работу, которая кормит его, ехидно улыбаясь сытыми лоснящимися губами, кормит и крадет его у собственных мыслей. Он просто больше терпеть не может себя, и из зла к самому себе делает свою работу из рук вон хорошо, заведомо зная, что, как бы он не усердствовал, как бы не старался добиться чрезвычайных и выдающихся успехов, чего бы только не открыл умопомрачительного, каких бы не достиг сияющих высот, он твердо знает: ему никогда не стать совершенным. Это знание его убивает.

Я понимаю, почему так все происходит: все дело в вере. С этой маленькой, неприметной и неприступной верой — труднее всего. Как ее постичь, победить?

Они были не единственной парой, потерпевшей крах в этом мире, я не ошибся. Это крах веры.

Я вижу, как воплощаются мои планы. И тут, и там, повсеместно. Это — радует. Не может не радовать тот факт, что сбываются прекрасные мечты человечества. Это во мне говорят гены моего народа.

Его теория устойчивого развития общества и личности, основанная на представлении о пирамиде, увенчанной аурой Иисуса Христа, сперва была принята в штыки. Затем штыки притупились, взялись ржавчиной, а шершавые и шероховатые грани пирамиды, отшлифованные алмазными мыслями умниц и мудрецов, вскоре засверкали, заблистали, отполированные, осиянные и осененные светом Святого Духа. Ему уже везде и всюду мямлят похвалы, расточают приятности. Какая досада, что все это сделано наспех. Не беда, полагаю, его поймут. Sapienti sat — умному достаточно. Не для дураков же он из кожи вон лез.

Пирамида жизни...

Египтяне — не дураки!

Ослепительная теория. Эйнштейн позавидовал бы... Вот она.

— Представь себе, — говорит он и рассказывает свою пирамиду.

— Град Божий, Христианополис, Фрейдляндия?.. Это уже было-было...

— Стало быть...

— Да, — говорит он, — Пирамида жизни... Новый виток... Это ясный образ...

Этот ясный и прекрасный образ, считает он, перевернет представление о жизни, изменит сознание и поведение людей... Власть Пирамиды заменит парламенты и суды... Она вычистит генофонд человечества, как авгиевы конюшни, и предоставит ему свободу выбора благоговейной реализации генов. Тирания технократии? Нет, смелый прорыв планетарного интеллекта. Наша действительность — урод жизни, и если она уж так плоха, то пирамида, высветит все ее горбы и ямы и, как призма кристалла, высеет небесную радугу счастья... Духометрия — это интересно. Квантификация заповедей Христа... Да! До этого уже дошло. Мы должны обращаться с совестью, как с картошкой или пшеном. Как с солью жизни...

— Злости в тебе теперь ни грамма.

— Нет, осталось еще...

— А совести?

— Есть, есть еще пара мер...

— Стало быть...

— Да!

— Где же мера совести?

В том то и дело, что сейчас это не представляет труда. И только у любви нет границ. Только любовь бесконечно-безмерна. Или есть она, или нет... Предана. Сколько в тебе предательства? Полведра или пуд?

Любовь! Две тысячи лет Он твердит нам: любите друг друга! И что же? Ссоры, свары, войны, террор... Почему? Почему?! Вопрос в том, что такое любовь? Нужно просто договориться: любовь — это то-то и то-то. И все, и все! Человек придумал, как отличить здоровье от болезни, силу от слабости, ум от недоумия... Множество коэффициентов и индексов, тестов и формул, закономерностей и законов... Все и всех можно сосчитать, добавить, умножить, разделить, убавить... Огромнейший арсенал научных средств распылен на достижение каких-то там новых научных фактов, каких-то честолюбивых устремлений, завоеваний каких-то высот... Кому нужны ваши высоты?! Единственная высота, которая до сих пор не покорена человечеством — это Любовь! Кто придумает формулу Любви, тот победит мир. Спасет! Да, спасет... Но она уже придумана! Любовь — это... Феноменология Любви — это теперь по силам каждому... А какое количество и какие гены работают на Любовь? Теперь все эти знания нужно собрать воедино и все собранное сосчитать. Все, все лаборатории мира должны работать на выяснение феномена Любви. Гений человечества должен осилить этот путь к совершенству. Все премии мира должны быть отданы за решение этой задачи. Только этим и только должно жить человечество: вывести и начертать на скрижалях современности Формулу Любви. И каждый, каждый должен жить по формуле любви, наслаждаться любовью, сиять и светиться в ореоле Любви... И если в этом его сиянии будет пятнышко, какая-то щербинка, какой-то черный изъян, всем это будет видно, и все его застыдят, и все от него отвернутся, и он сам застыдится, и тотчас начнет искать толстые умные книжки, справочники, энциклопедии, словари, где черным по белому на всех страницах будет выведена только одна формула — Формула Любви.

Я Ему не завидую, считаю, что Он прав. Он, и вправду, прав. Все дело в том, что путь от основания до вершины невероятно труден. Если скользить по мертвому глянцу алмаза. Нужна живая лоза веры, спиралью опоясывающая острые грани, прорастающая твердь основания и несущая росток вечной жизни, вплетающийся в ауру бесконечной святости и любви. Теперь это все понимают, но не все могут жить в такой пирамиде. Ублажая похотливую плоть, они вскоре мумифицируются, как фараоны, не давая себе труда пестовать свой дух.

Жалкие Хеопсы...

Он знает, что красный — это всегда опасность, и не рискует. Хватит красного!

Как его зовут? Малыш?

Через час — встреча с папой. Понтифик признал-таки грехи церкви. Простил. Пришло время прощать во всеуслышание. Он насвистывает. Рие бы это не понравилось: "Здесь ты фальшивишь. И здесь. Все врешь...». У нее идеальный слух, хотя она не всегда может отличить Гайдна от Генделя.

Пирамида мысли! Фонтан восторга!

Пустота... Суета сует.

И как обезоруживающе много простоты! Ум, оказывается, очень редкая штука на этой планете. Не на каждом шагу встретишь Архимеда или Аристотеля, Сократа или Сенеку. И чем дальше живешь, тем реже встречаешь. Хорошая мысль всегда в цене. Это она строитель жизни, созидатель, творец. Как ты думаешь, так и живешь. И вот среди всех этих разрух и развалин, событий и судеб ему приходится ютиться душой. Это — трудно. Все пропитаны жаждой наживы, как гюрза ядом. В этом-то все и дело. Мы не можем, пока еще не можем признать полезность нравственности. Мера во всем... Сколько человеку земли нужно? Ответ известен. И что же?.. Собирая нектар опыта человечества, он не может его больше держать в себе. И вот — Пирамида... Любите друг друга! Вооружитесь терпением и вы будете жить на Небе. Напитывайте себя любовью и крепко держитесь ее. Имеющему дастся.

Конечно это — революция, конечно, это — кровь... Но революция сознания, кровь Христа... И лестница в Небо, не имеющая конца. Он теперь точно знает, Кто Бог! Это такое состояние Вселенной... Законы Ее жизни просты и понятны, и все живут по Ее законам, вот только люди, люди...

Этот хамсин превратил землю в пекло, даже небу жарко...

Не привязывай себя к этой земле... К этой жизни, к этому миру... Не приковывай... Ведь все что тебя окружает в этой жизни на то и дано тебе, чтобы ты научил себя в нем отказывать. Это самое трудное, но и самое главное: строить из красот поднебесных дом духа в себе и на земле Небо.

Это ему интересно: как только я пришел к мысли о Пирамиде, от меня отказались друзья, близкие, отказались все. Как только Свет Пирамиды высветил их тайные помыслы, все они, все, меня бросили. Лучшие — умерли, преданные предали, а остальные — рассеялись ветром, как чердачная пыль, как сор... И отрешенный от мира, я вдруг осознал: я — счастлив. Я не был к этому готов, но подвергнув анализу свои поступки и мысли, вскоре убедился, что приложил немало упорства и труда, чтобы найти свое счастье. Я долго и старательно рыл свою нору и сам, наконец, попался в эту западню блаженств. И теперь, чтобы не спугнуть это счастье, я не только разговариваю шепотом, я хожу шепотом. Сквозь руины и обломки истории, бурно размахивая руками, грохоча и шипя, сверкая в лучах славы или волочась в ее хвосте, пройдут века... Этот мир состарится и в полном бессилии, обесславленный, с кошмарной гримасой на лице испустит последний вздох. И тогда, и тогда...

Новый мир только начинается...

Первый камень, тот самый краеугольный камень мастерски заложен в фундамент Храма. Прекрасно! Теперь дело за вами, блаженные, нищие и сильные духом, за вами, отрешенные, отверженные и праведные, за вами, наполненные верой и правдой, и любовью, Любовью. Сейте! Чтобы собрать.

Итак — Пирамида! Даю, но примите!

Жалея этот мир, я живу ожиданием урожая от лучших лоз его виноградника.

ГЛАВА 127. ЛИКУЙТЕ, НЕБЕСА!

Как уже сказано, я не Бог, человек, каких тысячи тысяч. Я просто хочу заглянуть в Него, подтянуться к Нему, уместиться в Нем, устроиться поудобнее... Создал же Бог человека по своему образу и подобию! И ведь неспроста — чтобы тот играл Его роль на подмостках жизни. Вот я и играю, артист. Превосходнейшим образом! Так, чтобы видящий видел, а слышащий слышал. И чтобы все рукоплескали мне, и их восхищению мною не было ни предела, ни утомления. Я знаю: я гость на этой земле. Но теперь уже званый, желанный. Обо всем об этом, будь я какой-нибудь Геродот или Фукидид, или, скажем, Иосиф Флавий, будь я какой-то там Ливий Тит, Тоседота Яадаим или Плиний Младший, я бы написал прекрасную и величественную историю обо всем об этом, о любви, о предательстве, о кресте, будь я какой-то там Гомер или Лукиан, трагедию мира, или, скажем, поэму, оду, как какой-то Петрарка, или что-то про круги ада, может быть, даже исповедь, как Жан Жак или тот же Толстой, или, скажем, пьесу, эдакую веселую пьеску о жизни и смерти, о любви и предательстве...

Это было бы слишком красиво. Прекрасно!

Будь я какой-то Корнелий Тацит или там Шекспир, Мольер, или Шоу...

Ведь все мы сейчас участвуем в событиях мирового масштаба! Каждый...

Будь я тот же Матфей...

Но, может быть, это была бы злая, ядовитая книга, полная пота, крови и желчи?

Я не напишу. Я ведь даже не Кафка.

А это было бы так блистательно!

Но если мелким убористым аккуратным почерком каллиграфа все-таки написать, торопливо и зло, погоняя свое перо, описать все, что я успел-таки сделать, то, думаю, и всему миру не вместить написанных мною слов. Ведь сколько в мире слов, столько и их значений. А сколько переплетений этих слов и значений? Целый мир! Бесконечно-безмерная ширь. Или высь, или даль... Бесконечно-безмерное множество. И нельзя быть чужестранцем в этом мире слов и значений: надо слушая — слышать.

Я не пишу эти слова, я не писатель, и не плету из них никаких сочинений, я их произношу.

Склони свои уши и ты: слушай.

Иду-иду... Ликуйте, Небеса!..

ГЛАВА 128. ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Ему так нужен был друг. Слушатель! Да, слушатель его жизни. Иногда он отчаивался, но не позволял себе быть слабым. Слабость опасна. Ему кажется, что он нашел свою, истинную философию жизни. У него было множество вопросов, на которые он не искал ответов у друзей, а задавал их самому себе, и, если не находил, то обращал свой взор к Небу, признаваясь себе в том, что окна его сознания затемнены сором страстей, и просил света. Света, больше света!..

Ему приснилась золотая пирамида! Пирамида совершенства, грани которой дышат любовью... Здесь есть над чем поразмыслить. Конечно же, это величественно. Это — грандиозно! Но кто вернет ему синие бризы Генисарета?

Ему совершенно ни к чему был дворец, он избегал роскоши и уют находил везде. Он просто каждое мгновение жизни отдавал на строительство Храма. Если уж что-то и строить в этом мире, считает он, то не какую-то там лачугу, не какой-то там дом или дворец, мавзолей или склеп, не какой-то фарисейский храм с блестящими башенками и часовенками, с золотыми куполами, алтарями и иконостасами, а — Храм жизни. Не из гранита и мрамора, и серебра, и золота, и хрусталя, и алмазов... А из серого вещества мозга. Он всегда мечтал о сплаве души и тела.

После стольких трат и потерь ему захотелось вдруг тишины и покоя.

У него никогда не закрадывалось подозрения, что ее завоевали благодаря роскоши и деньгам. Он это знал наверное. В ткань предательства каким-то совершенно непостижимым образом вплетены серебряные узоры выгоды. Теперь он знает, что только святые не ищут выгоду.

И уж, конечно, считал он, не надо носиться с собою и себя повсюду таскать. Только отрешаясь всегда от себя, можно познать этот мир и в нем человека. Он всегда обращается не к звездам, а к людям, и только, когда люди глухи к его словам, он обращает свой взор к Небу. Если на дворе ночь — он видит звезды и всегда находит свою. Он называет ее именем и разговаривает с ней, как с живой. Он решил не дарить больше этому миру ни единого слова. Его красноречивые губы запечатаны молчанием и умолкли навеки, теперь они на замке. Остается подвести под этой жизнью золотую черту.

Его идея строительства пирамиды Духа пережила все стадии утверждения. От полного неприятия (какая собачья чушь!) до удивления и восторга (вот это да!), и полного равнодушия (разве могло быть иначе?). Все его предыдущие идеи мир бесцеремонно эксплуатирует, даже не подозревая, кому он обязан своим жизнерадостным Эго, не упоминая даже имени своего попечителя. Если кто-то и произносит его имя, то тайно, робко и, что постыдно и мерзко само по себе, — часто всуе. Но он рад: мир преображается. Мелодия арфы Духа уже набирает силу. Он ждет, когда все языческие боги начнут произносить предсмертные речи. Он уже слышит их высокопарные мертвые слова... Конечно, он не предлагает таскать каменные глыбы по пескам пустыни десятками тысяч рук тысяч рабов. Он предлагает таскать отполированные до блеска глыбы Божьих слов и ваять из них пирамиду Веры, Храм совершенства. За это не жалко жизни. Это очень достойно. Но неужели ноги его никогда больше не расслышат шепота трав?

ГЛАВА 129. ВЕРНУТЬ ПРОШЛОЕ

У нее открылись глаза, что он за мужчина, и она вышла замуж за какого-то торгаша-толстосума. Или за ремесленника. Это бывает. И они оказались в беде. И никак не могут взять в толк: как же жить?

Просто. Просто! Кинуться в объятья друг другу. Ведь беда, да, беда сплачивает. Он понимает: если хочешь чтобы то, что было, вернулось — верни его.

Вернуть?

Он не задается этим вопросом.

Он мог бы писать такие письма!

Если они любят друг друга, думает он, они раньше или позже признаются в этом друг другу.

Их мысли друг о друге...

Чем дальше он шагает в будущее, тем больше ему хочется оставаться в прошлом. И снова по ночам шепчет ее имя.

Жизнь преподнесла им урок, но ничему новому не научила. Любви не нужны уроки.

ГЛАВА 130. КОРЕНЬ ЖИЗНИ

Он до сих пор не может взять в толк, чего можно ждать от прогресса, от залежей знаний, спасения или погибели? Почему существуют такие разногласия во взглядах землян? Мир расколот и уже накренен, как Пизанская башня. Вавилонская башня тут ни при чем. Смешение языков — это смешно, это же уловка Бога, но не людей. Они всегда могут договориться. Придумали же эсперанто! А тянуться к Богу — это естественно. Кто сказал, что совершенство постыдно? Другое дело — свой бог, у каждого — свой. Но у землян Он — Один. Одинешенек! Единственный и Единый. Несмотря на всякие там различия, национальные, религиозные, расовые... Разве люди, белые, черные, желтые или голубые, разве они все разные? Разве у них не по два глаза, не по две руки или не по две пятки? Разве у них разная кровь? У кого-то голубая? Вздор. Красная, красная у всех, как густое вино: гем он и в Африке гем. И клад человеческих генов не перепутаешь с кладом фамильного золота. У всех поровну и костей, и воды, и золы... Всяких там гормонов и микроэлементов, и витаминов, и ферментов... Все — как один, как песчинка, как капелька... Все мы, все из Небесного Лона и все, все мы вернемся Домой. И геном человека, тайна тайн человечества, это чудо в кислоте теперь перед нами как на экране кино, просмотрен, прослушан, просчитан, как горсточка меди на ладони нищего: три миллиарда каких-то нуклеотидов. И все! И всего-то! Три миллиарда! Но в каждой клеточке нашего тела. Могучего, как у борца и хилого, как у последнего заморыша, черного, белого, желтого, голубого, умного и дурака, Цезаря и цирюльника и даже у Клеопатры. В каждой самой премаленькой клетке! А сколько клеток! А сколько людей! Лентами ДНК можно окутать Землю, как птенца пухом. Оказывается, наша планета покоится в колыбели какой-то там кислоты. И все эти гены работают. Миллионы лет. Безотказно и четко, каждый день, каждый час... Какие-то гибнут, какие-то возрождаются. Непрестанно!

Вот же где корень жизни, ее зерно, стержень, кость!

И всем этим ведь что-то движет, кто-то ведь управляет!

Что? Кто?

Неужели цари, короли, президенты, султаны? Ответ ясен?

Нельзя не быть потрясенным, однажды узнав, что мозг каждого человека — это просто вода, чуть больше литра воды, полтора — от силы. И все, и все! И еще что-то серое (граммы), что-то клейкое, липкое, вязкое, серое, что, в общем-то, уже не привлекает внимания любопытных...

Так что же все-таки, Кто? Разве этот вопрос нуждается в ответе?

То-то и оно!

Ему хочется просветлить эту серую жижу... Ему нравится просвещать...

И он не может, не имеет права теперь не заявить во всеуслышание: дайте же наконец свободу своим генам! Подарите им счастье обрести крылья радости и веселья, нежности и любви! Пусть все ваши гены выберутся из темницы греха и все разом вдруг зашепчут, заговорят, запоют... Это будет песня о великой любви друг к другу... Человеку дано три миллиарда генных нот, чтобы сочинить симфонию взаимной любви. Это — величественно! И он не может больше об этом молчать. Он не может и не восхищаться этим. Он всегда понимал, что сознание управляет работой генов, что в Начале было Слово, что пришло время, чтобы это Слово усвоил каждый... Он не знает, знает ли она это Слово, слышит ли?

ГЛАВА 131. Я НЕ ХРИСТОС

Оправдываясь, пряча взор в расщелины пола и заикаясь, горбатясь под непомерной тяжестью непомерной вины, потом скажут, что по досадной ошибке он был подвергнут унизительным истязаниям и выставлен на всеобщее посмешище клики своих соплеменников... И распят на кресте. Как какой-то там жалкий разбойник, отщепенец и вор, как какой-то богоотступник и мракобес, самозванец...

Преступление, конечно, потрясло мир.

И вот еще что поразительно: Он воскрес. И поныне жив. Изо дня в день, победитель смерти, Он завоевывает мир людей, покоряя их сердца и души, диктуя свои принципы жизни, неся миру мир и любовь. Коротая в одиночестве вечность... Вот и я поддался на Его уговоры и, следуя Его доводам, живу теперь, как изгой, как отшельник, пренебрегая множеством привилегий и достижений цивилизации, презирая их и порицая, отвергая и ненавидя. Я многое дал бы за то, чтобы люди оставили меня наедине с Небом, но они не прощают свободы и охотятся за мной с дубинкой в руках...

Я не Христос, но Иисус.

А Он, оказалось, никакой не ягненок, не изгой, не отшельник, не жертва, не какой-то там томный блаженный...

Оказалось: Он — Бог...



И снова в Моих ладонях россыпи сонного шелка ее волос...





Что я написал, то написал.

(Иоанна, 19, 22)

 vladimir

20 июня 2015