ПРОМО АВТОРА
Игорь Осень
 Игорь Осень

хотите заявить о себе?

АВТОРЫ ПРИГЛАШАЮТ

Олесь Григ - приглашает вас на свою авторскую страницу Олесь Григ: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
kapral55 - приглашает вас на свою авторскую страницу kapral55: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
стрекалов александр сергеевич - приглашает вас на свою авторскую страницу стрекалов александр сергеевич: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Сергей Беспалов - приглашает вас на свою авторскую страницу Сергей Беспалов: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Дмитрий Выркин - приглашает вас на свою авторскую страницу Дмитрий Выркин: «Вы любите читать прозу и стихи? Вы любите детективы, драмы, юнорески, рассказы для детей, исторические произведения?»

МЕЦЕНАТЫ САЙТА

Михаил Кедровский - меценат Михаил Кедровский: «Я жертвую 20!»
Михаил Кедровский - меценат Михаил Кедровский: «Я жертвую 20!»
станислав далецкий - меценат станислав далецкий: «Я жертвую 20!»
Амастори - меценат Амастори: «Я жертвую 20!»
Амастори - меценат Амастори: «Я жертвую 100!»



ПОПУЛЯРНАЯ ПРОЗА
за 2018 год

Автор иконка Наталья Кравцова
Стоит почитать «Ой, мороз, мороз! Не морозь меня...

Автор иконка станислав далецкий
Стоит почитать Офицерская служба по призыву

Автор иконка Андрей Штин
Стоит почитать Аннотация к повести

Автор иконка Андрей Штин
Стоит почитать Бракосочетание Хрюнделя Свинушкина и Выд...

Автор иконка Sall Славикоf
Стоит почитать НЕУДАЧНЫЙ ПОБЕГ

ПОПУЛЯРНЫЕ СТИХИ
за 2018 год

Автор иконка мирослава троицкая
Стоит почитать вальс вьюги.

Автор иконка мирослава троицкая
Стоит почитать Зимний вечер.

Автор иконка Sall Славикоf
Стоит почитать ПРОДЕЛКИ ЗЛЮКИ-КЛЮКИ ШЕСТНАДЦАТОЙ

Автор иконка НЮСЯ
Стоит почитать Чувтво- любовь

Автор иконка мирослава троицкая
Стоит почитать Берег синей птицы.

БЛОГ РЕДАКТОРА

ПоследнееРазвитие сайта в новом году
ПоследнееКручу верчу, обмануть хочу
ПоследнееСтихи про трагедию в Кемерово
ПоследнееСоскучились? :)
ПоследнееИтоги конкурса фантастического рассказа
ПоследнееПоздравляем с Днем защитников Отечества!
ПоследнееАнализ литературного текста

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К ПРОЗЕ

Алексей БелобровАлексей Белобров: "Благодарю за отзыв! Это было на самом деле, к несчастью." к рецензии на Жил да был чёрный кот за углом

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Спасибо Вам за сильное, душевное произведение!" к рецензии на Жил да был чёрный кот за углом

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Вероятно, Корова не хуже других видела, что кот на удивление ласковый...." к рецензии на Жил да был чёрный кот за углом

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "По-моему, тут дело не в приметах: эгоцентричным людям нужен только пов..." к произведению Жил да был чёрный кот за углом

Вова РельефныйВова Рельефный: "А если и пьет и гуляет, то идеально?" к рецензии на "ЧТО НУЖНО ЖЕНЩИНЕ?.. СКАЖИТЕ?"

НаталиНатали: "Интересная сказка. Женщине всегда мало. Вот есть у меня две подруги . ..." к произведению "ЧТО НУЖНО ЖЕНЩИНЕ?.. СКАЖИТЕ?"

Еще комментарии...

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К СТИХАМ

kapral55kapral55: "Спасибо." к рецензии на Ты загораешься, как спичка

kapral55kapral55: "Спасибо за отзыв." к рецензии на Ты загораешься, как спичка

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Прочёл несколько различных по смыслу произведений:..." к стихотворению Русская женщина

НаталиНатали: "Стихотворение понравилось, Женщина всегда бы хотел..." к стихотворению Ты загораешься, как спичка

НаталиНатали: "Стихотворение понравилось, Женщина всегда бы хотел..." к стихотворению Ты загораешься, как спичка

kapral55kapral55: "Согласен, спасибо." к рецензии на Как вы живёте, ваше дело

Еще комментарии...

Полезные ссылки

Что такое проза в интернете?

"Прошли те времена, когда бумажная книга была единственным вариантом для распространения своего творчества. Теперь любой автор, который хочет явить миру свою прозу может разместить её в интернете. Найти читателей и стать известным сегодня просто, как никогда. Для этого нужно лишь зарегистрироваться на любом из более менее известных литературных сайтов и выложить свой труд на суд людям. Миллионы потенциальных читателей не идут ни в какое сравнение с тиражами современных книг (2-5 тысяч экземпляров)".

Мы в соцсетях



Группа РУИЗДАТа вконтакте Группа РУИЗДАТа в Одноклассниках Группа РУИЗДАТа в твиттере Группа РУИЗДАТа в фейсбуке Ютуб канал Руиздата

Современная литература

"Автор хочет разместить свои стихи или прозу в интернете и получить читателей. Читатель хочет читать бесплатно и без регистрации книги современных авторов. Литературный сайт руиздат.ру предоставляет им эту возможность. Кроме этого, наш сайт позволяет читателям после регистрации: использовать закладки, книжную полку, следить за новостями избранных авторов и более комфортно писать комментарии".



Заслон


nikamus nikamus Жанр прозы:

15 февраля 2018 Жанр прозы Военная проза
568 просмотров
0 рекомендуют
0 лайки
Возможно, вам будет удобней читать это произведение в виде для чтения. Нажмите сюда.
Отец, отдавший на заклание своих сыновей, в момент их гибели в тот же миг умер вместе с ними. И не имеет значения, что жизнь его тела продлилась еще много лет, душа этого человека в оставшейся жизни была обречена на адские муки. Но даже потом, когда в снах являлся его палач и мучитель, желавший доказать, что жертвы были напрасны, Мефодий ни на миг не сомневался в единственно правильном решении в тот роковой час... Отряд партизан, захвативший важнейшие оперативные документы гитлеровцев, отдал за них жизни лучших своих товарищей...

 

                                      

                                     Глава 1

 

Изба стояла на отшибе и от поселка к ней не вело ничего, что хотя бы отдаленно напоминало тропинку. Все густо заросло лопухами, и чертополохом так, что Евсеев чуть было не упал, споткнувшись о жердину, видимо бывшей когда-то частью забора. Он никогда бы не поверил, что здесь можно жить если ему не сказали, что именно тут и живет дед Мефодий. Впрочем, трудно даже предположить, что у кого-нибудь нашлось дело, которое привело сюда, к этой низенькой, покосившейся и осевшей, словно вросшей в землю или выросшей из неё как огромный гриб, избе. Из крыши кое-где торчали жалкие клочья побуревшей соломы, да и весь её вид напоминал скорее старую, заброшенную баню.

По роду деятельности Евсееву приходилось бывать в разных местах и видеть тоже всякое, но сейчас он был удивлен. «Как же здесь можно жить – ни колодца, ни хозяйства хоть какого-нибудь». Постояв ещё немного он подошел избе. Отворив дощатую, плохо сбитую и висевшую на трех кусках от автомобильной шины петлях, дверь Евсеев вошел внутрь. Стучать он не стал, Его предупредили, что Мефодий глуховат и лучше войти сразу. Ещё тогда, при расспросах он чувствовал сдержанное любопытство. Жители деревни Малые Выселки не могли взять в толк, что нужно приезжему от деда.

В избе не было сеней, и Евсеев сразу же оказался в низкой, с черными стенами и потолком, комнате, в которой было почти темно. Сквозь маленькое оконце, сплошь затянутое густой и пыльной паутиной проникало так мало света, что трудно сначала что-либо разглядеть, если случайный прохожий ненароком заглянул бы сюда из простого любопытства. После яркого солнечного света глаза с трудом различили какое-то подобие печи, клеть в углу, но пустую и около печи, ближе к оконцу, топчан с наваленным на него тряпьём. Вниз вели две земляные ступени. Пол был также земляной и в избе стоял тяжелый, густой запах. Так пахнет в глубоких, застоявшихся подвалах и погребах. Евсеев с трудом дыша, второй раз за это время подумал, что, должно быть, здесь никто не живет. Его размышления прервал тихий, похожий на стон, возглас: «Пи-и-ть…».

Евсеев вполне освоился со стоявшим здесь полумраком и успел заметить откуда шёл голос. Под грудой тряпья, наваленного на топчане, он увидел бледное, изможденное лицо, впалые щеки и седую, реденькую бородёнку старика. Неожиданно для Евсеева, он даже вздрогнул, полог, прикрывающий одну из стенок клети отодвинулся и показалась маленькая детская ручонка, державшая помятую армейскую флягу.

Затем показалась девочка лет десяти. Она несмело, но с огромным любопытством стала рассматривать Евсеева. Потом, застеснявшись, девочка опустила голову и бочком обойдя его, подошла к деду.

– Здравствуйте, – сказал Евсеев, – здесь живёт дед Мефодий?

На его вопрос ответила девочка, да и то всего лишь утвердительно мотнув головой, Сам дед, кряхтя приподняв голову, недружелюбно смотрел на вошедшего.

– Простите за беспокойство, я к вам.

Евсеев сделал несколько шагов к топчану на котором лежал дед.

– Чтой-то к вам, – неожиданно звучным и сердитым голосом ответил Мефодий. – Ни в какие больницы-от я не пойду. Зря-от только ходите!

– Нет, нет, не беспокойтесь, я к вам по другому делу. Я не из больницы, я корреспондент из газеты.

– А дедушке нельзя волноваться, ему фершал так сказал – отозвалась вдруг девочка из-за топчана, за который она незаметно отошла и присела там.

Евсеев улыбнулся ей.

– Я ненадолго и постараюсь дедушку не утомить. Так вы не разрешите присесть?

– Ну коли так, то проходи. Говори-от какие у тебя там дела.

Борода деда заходила взад и вперёд. Он пожевал губами. В его голосе всё ещё слышалось раздражение и беспокойство. Видно сильно ему досаждали врачи, что любое посещение его незнакомым человеком воспринималось как попытка насильно увезти его в город, в ненавистную ему больницу. Но что ещё оставалось делать деревенскому фельдшеру? Здоровье Мефодия не становилось лучше и с каждым годом требовало обстоятельного лечения. Но с упрямым стариком поладить было невозможно. С большим трудом его уговорили и то после того, когда лет пять назад застали в горячечном бреду в этой самой избе проводить зиму у кого-нибудь из односельчан. Сейчас Мефодий уже почти не вставал и только изредка с большим трудом добирался с чьей-либо помощью до могил двух своих сыновей и жены.

 Могила находилась метрах в двухстах от избы, но назад старика приходилось чуть ли не нести. Поэтому у него постоянно кто-нибудь дежурил. Летом, когда все способные работать уходили в поле к нему отправляли кого-нибудь из ребят. И, надо сказать, тут происходило удивительное. Обычно угрюмый и несговорчивый старик, из-за чего, кстати односельчане не совсем охотно шли к нему дежурить, превращался в доброго и ласкового балагура. Хоть и с трудом разговаривал дед, но говорил охотно и много. Ребятишки платили ему тем же и все деревенские новости не миновали Мефодия. Это было единственное, что ещё интересовало его.

Все это рассказала, провожавшая до деда женщина. Вздохнув, она, сказала ему на прощанье, видимо тоже принимая Евсеева за врача: «Знаете, лучше бы увезти Мефодия в больницу, но старик решил помереть здесь, лечь рядом со своими и трудно отказать ему в этом. Тут есть кому за ним присмотреть. Трудно конечно, и своих забот хватает, но он всем нам как родной…».

«Ну и характер, – усмехнулся Евсеев, – трудно с ним будет».  Он поискал глазами где можно было бы присесть, но Мефодий предупредил его:

– Ты, товарищ газетчик, садись-от… вон в тех местах. Место гостями обжитое и мне привычное-от…

Он пошевелил ногой там, где Евсееву разрешено было присесть и приказал:

– Марька, подтяни-ка полог, не вишь-от, что ли!

Девочка быстро вскочила и пододвинула в ногах деда покрывало. Евсеев присел на открытый угол топчана и поблагодарил. Мефодий снова рассердился:

– Ты что, не знаю, как тебя-от величать по имени-отчеству, на посиделки ко мне-от пришёл, что ли. Поздно парень, да и не мне-от любезности расточал бы. Коли по делу-от… пришел… так докладай.

– Я, Мефодий Кириллович, хотел бы с вами поговорить, порасспросить о...

– Во-во, поговорить-от, порасспросить... Чтой-то ты... – он вопросительно посмотрел на Евсеева, тот понял и ответил:

– Евсеев моя фамилия…

– ...товарищ Евсеев без дела ходишь? Тебе работать надо, вишь какое сейчас время, а ты пустыми разговорами… занимаешься! Как это тебя-от в газетчики угораздило, больной что ли? С виду ты здоровый, работал бы в поле... Много ли там бабы наработают, мужиков-от у нас и сейчас не хватает. Много на войне побило… не вернулось их, али как?

Опешивший было от неожиданности Евсеев |же понял колючесть деда и улыбаясь ответил:

– Я и на фронте корреспондентом был. Это моя работа, рассказывать всем о людях, которые этого заслуживают, что бы о них знали и помнили.

Дед, до этого исподлобья глядевший на Евсеева, отвернулся к стене. Борода его задвигалась:

– Марька, – обратился он к девочке, – сходи-ка к бабке Нине. Узнай, чего она там... Потом забеги к Анисье, пусть придет чуть позжее… Вишь, разговор-от у меня с человеком будет… Иди, я…

Мефодий не договорил, и даже не посмотрел на выбежавшую Марьку. Взгляд его был обращен к окну. Даже сквозь запыленное стекло видно было какое сегодня синее небо, по которому плыли белые, крепкие облака.

– Федотовна тоже-от скоро помрёт, нам-от недолго осталось, – натужно и глухо проговорил Мефодий, – ну, говори, зачем-от ко мне...

Евсеев, имевший до этого в голове точный и последовательный план беседы, теперь находился в затруднении. По рассказу своей попутчицы он составил весьма определённое мнение и о характере деда и о его манере разговаривать. Он допускал, что Мефодий окажется нелюдимым, брюзгливым стариком, да и попутчица вполне возможно преувеличивает неуживчивость деда, но, как оказалось, действительность превзошла все его ожидания. Однако, с чего-то надо было начать.

– Мефодий Кириллович, я вам привет привез от Анны. Мы с ней оказались попутчиками, и она просила меня зайти к вам. Поклон передать...

– Постой, постой-от. Это которой Анны, не Силыча ли дочь?

– Я этого не знаю, но она просила сказать вам, что никогда не забудет того дня, когда вы спасли её.

Мефодий шевельнул рукой.

– Это дело прошлое-от. Неча вспоминать. Никого уж-от не воротишь...

Старик закашлял глухо и надрывно. Евсеев смотрел как судорожно стискивают одеяло худые пальцы Мефодия, на сотрясаемое натужным кашлем тело. Он с опасением думал, что Мефодий сможет разговаривать с ним. Время подгоняло Евсеева и ему нужно было назавтра к вечеру быть в райцентре Мешково. Сюда, в Малые Выселки он заехал по просьбе его попутчицы, которая, узнав, что он корреспондент областной газеты рассказала ему о случае, происшедшем в их маленькой деревне во время войны, откуда она была сама родом. Евсеев, выслушав её, понял чутьем, что это необычный материал, даже если сделать скидку на пристрастное отношение рассказчицы к этому человеку. Его это заинтересовало и потом, уже не колеблясь, сойдя с поезда, разыскал попутную машину, идущую в Малые Выселки. А позже, трясясь на попутной, в которой сидело ещё четверо мужчин, он смотрел вокруг, удивляясь.

Возвышенность, по которой пылила старенькая полуторка, была безлесна, шириной километра три. Одна сторона, к которой ближе пролегала дорога, обрывалась круто, а другая, насколько это было видно, спускалась постепенно и обе стороны переходили в густые, плотные, до самого горизонта скрывающиеся в синей дымке, леса.

И на протяжении всего пути, часов двух езды, эта возвышенность, словно огромная спина пролегала между угрюмой чащи. Только подъезжая к деревне, Евсеев увидел, как леса раздвинулись, отошли к горизонту, и вся деревня расположилась на живописном, отлогом склоне, после которого начинались луга, кое-где проблескивающие водой...

Мефодий наконец унял кашель.

– Дай-ка-от… мне тот узел, – попросил он Евсеева, – вишь как развиднелось, да и тебе, я вижу, невмоготу здесь сидеть...

И в ответ на протестующий жест Евсеева добавил:

– Коли хошь-от говорить со мной, то помоги-от мне. Завалка моя давно-от окромя мурашей да пауков-от никого не видала...

Худой и сухонький, Мефодий оказался почти невесомым, и Евсеев без труда приподнял его. Дед из узла, который ему подал корреспондент, извлек что-то похожее не то на плащ, не то на долгополый армяк, но без воротника. Потом с видимым усилием сел на топчане, свесив ноги. Изможденное лицо его, вся маленькая сгорбленная фигура выражала бесконечную усталость.

Евсеев встал, помог надеть Мефодию его накидку. Потом подал палку и по просьбе Мефодия ещё раз флягу с водой. Старика одолевала жажда. Он пил, вода стекала по его запрокинутой бороде и кадык судорожно дергался снизу вверх. Даже после этих трёх глотков силы, казалось, покинули Мефодия. Он обессиленно уронил руку с флягой на колени и ещё больше поник, тяжело дыша. Евсеев с тревогой смотрел на Мефодия, а старик, поймав на себе его взгляд, неожиданно усмехнулся:

– Ну… давай-от... вставать будем.

Выведя из избы Мефодия и усадив его на завалинку, Евсеев поднял голову. Он стоял, вдруг захмелевший от налетевшего на него ветра, откуда-то снизу, с лугов, начинавшихся в километре впереди взгорья. Их заливали потоки теплого света, густая, высокая трава шумела вокруг как лес, донося до них свой терпкий, медвяный запах. И этот запах, и шум, и тепло, поднимающееся от земли, подхваченное порывами ветра уносились мимо них, вверх, к плывущим по небу, неторопливым белым облакам.

Евсееву показалось, что он так простоял долго, безотчетно радуясь окружающему: «Этот старик словно похоронил себя заживо в этой избе». Он посмотрел на Мефодия. Тот производил странное впечатление. Перед Евсеевым, казалось, сидел не человек, а его тень, на которой непонятным образом держалась одежда. Старик сидел закрыв глаза и вытянув, перед собой руки, положив их на палку. Спиной прислонился к стене и так оставался недвижим.

Евсеев никак не мог решиться потревожить его. Внезапно он понял, что все это время его одолевала некая робость. Это чувство было непохоже на то, которое иногда посещает человека в случае непонятных ему явлений. Это была скорее боязнь упустить что-то очень важное, с которым пришлось столкнуться в жизни.

Евсеев хотел было деликатно напомнить о себе легким покашливанием, но Мефодий упредил его словами так, будто он давно с кем-то говорил и только сейчас закончил вслух свою мысль:

– Ко мне редко заходит. Да мне понятно-от... Рази-ж счас время. Бывало-от у Анисьи зимую... За зиму на печи-от много ли наслухаесься. Да и сама-от забегала, а вишь, слегла намедни – годочков-то много, уж пора нам... А все одно скажу-от я тебе – и помереть-от не страшно. Налаживается жизнь-от. Легче людям жить стало-от…

Говорил дед спокойно, медленно и снова тихо. На Евсеева Мефодий не смотрел, словно не имело для него значения присутствие другого человека. Он говорил словно себе, словно ощущая в этом потребность, потребность в собеседнике как он сам, нуждаясь быть понятым самим собой. Но, повернув голову, сказал уже Евсееву:

– Ты, сердешный, не гневись-от на старика. Видать-от, крепко я прогрешил-от перед Богом, что к своим-от не пущает. И людям мороки со мной, я-от понимаю и сердит через это... Однако, ты хотел говорить со мной, а доселе-от помалкиваешь.

Из-за поворота, упреждая появление гостей, послышался стук копыт. И почти сразу же из низинки, откуда шла небольшая тропа, вылетела небольшая бричка. Метрах в трех она остановилась и с нее спрыгнул высокий, ладный человек, крепкого вида и годами лучшей поры жизни.     

Человек подошел и поздоровался, протянув Евсееву крепкую, широкую ладонь:

– Здравствуйте товарищ корреспондент. Председатель я здешний. Мне сказали, что из области приехал корреспондент из газеты, да прямо к Мефодию. Беседовать с ним. Вы уж извините, что припоздал. Запарка у нас сейчас такая – дыхнуть некогда. Ну, как, дед, живешь-можешь? Скоро знаменитостью станешь, в газетах писать будут. Даже товарищ корреспондент побеспокоился, приехал.

Последнее он проговорил с улыбкой, глядя на Мефодия. Тот, взглянув на председателя одними глазами, не поднимая головы с рук, которыми оперся на палку, сказал:

– Да ты садись с краю-от Петро. В ногах правды-от нет. А что работы-от много – это хорошо. Пропасть-от без работы-от можно…

Минуту помолчав, глядя уже вниз, добавил:

 – А товарища Евсеева зазря побеспокоили. Ты, Петро, о себе, да о людях-от бы рассказал. А на что-от ему моя жисть – в обрубках-от, да узлах вся. Иным утром-от самому глаза открывать тошно-от, а не то, чтоб людям слыхать-от про это. Вот так-от, мил-друг сердешный.

Председатель покачал головой:

– Ай-яй-яй! Вон оно, какие у вас дела! Не ершись дед, уважь! Очень товарищу Евсееву нужно знать про тебя. Всем нужно, веем. Понятно!

И, взглянув на Евсеева, сказал:

– Да вы, товарищ Евсеев, не стесняйтесь, спрашивайте. Он только с виду такой колючий, а ведь добрейшей души человек. Ох и нагонял на нас, мальцов, в детстве страху. Одними глазами да рыком, к нему и в сад-то боялись лазить. Об заклад бились, когда спор выходил – смелостью мерялись. Так ведь, Мефодий? Сложные у него до войны были дела с поселком, да и со всем колхозом. Игнат с Севастьяном в колхозе состояли, а самого-то всей деревней считали чуть-ли не подкулачниками. Большое хозяйство у него было. Ну да ладно. Пора мне. Заходите, как освободитесь к нам, мы с женой будем рады.

Петр Иванович, протянув руку, сказал на прощанье:

– Извините пока что. А к нам заходите. Может, случай выйдет – задержусь, так вы подождите немного. Ну дед, бывай, не хворай. После полудни Марьку пришлю.

Председатель, повернувшись, быстро зашагал к телеге. Вспрыгнул на неё и тронув вожжами лошадь, пробудил её от меланхолической дрёмы. Телега резво двинулась по проселку и через некоторое время только стоявшая в воздухе пыль напоминала об уехавшем председателе.

Евсеев, достав папиросы, повернулся к Мефодию и присел рядом. Тот по-прежнему сидел, закрыв глаза, откинувшись к стене. Евсеев не хотел тревожить его, думая, что Мефодий задремал на солнышке, но старик неожиданно спросил:

– Как тебе-от наш председатель показался?

Он замолчал, дожидаясь ответа. Евсеев замялся, не зная, что сказать Мефодию, но он опередил корреспондента:

– Крепкий мужик-от, наш председатель. Три метины на себе-от носит, думали-от не выживет с последней-от. Войско наше подходило-от, а в последнем бою нашла-от Петра пуля германская, аккурат-от под сердце нашла… Хорошо, случился-от вовремя лазарет, партизаны навстречу-от войску вышли. Наши наступали-от в то время. Доктор, когда принесли Петра, седой такой-от, со стеклами в золоте, сказал-от – не жилец ваш командир-от, пульца у него нет, не прощупывается. Тут Настасья, жена-от моя, жива тогда-от была ещё, царство ей небесное, взяла-от в оборот этого доктора. Говорит-от – делайте ему операцию и всё тут. Послушались-от они, вынули пулю. Петро совсем плох, синеть стал-от, а ему уколы делают-от, кровь вливают. Ничего-от, заработало сердце, едва-от слышно, а работает… После забрала-от его Настасья, выходила-от травами да отпоями. Петр, почитай-от, дён двадцать промеж-от жисти и смерти был, в сознание не возвращался-от. Доктор-от, ещё когда Настасья забирала Петра, сказал-от: «Выживет – сто лет будет жить». Она мне все это уже после-от рассказала. До этого и меня с того свету-от вытащила. Уж больно хорошо знала она знала это дело. Я тогда сам-от...

Мефодий опять замолчал. Евсеев курил, откинувшись стене избы, слушал неторопливую речь старика и ловил себя на мысли о том, что сиди он ещё вот так много времени и это никогда бы не наскучило ему. От всего, что его окружало, исходило неторопливое спокойствие. Он как бы чувствовал огромную значительность этих мгновений, которые сейчас около него замедлили свой бег, показывая каждую грань своих бесконечных сторон. Еще ему казалось, что знает этого старика очень давно, но только по странному стечению обстоятельств никогда раньше не встречал…

– Хорошо-от как! Солнышко словно мед-от для моих старых костей-от. Вот ты смотришь-от на меня и думаешь, верно, – похоронил-от Мефодий себя заживо в погребе-от, – так ведь, мил-друг сердешный?

Евсеев, невольно улыбаясь, ответил:

– Я, Мефодий Кириллович, так не думаю. Это понятно, но все-таки для вашего здоровья здесь жить вредно. Ведь утром я застал вас совсем больным…

– Так то оно так-от, – перебил его Мефодий – но нет-от мне нигде покою, окромя-от здешнего места. Я умирать-от скоро буду, обессилел и жисть-от невмоготу стала, но вот удивительно что-от, когда я тут – Игнатка с Севкой, да Настасья моя рядом-от. Покойно мне-от и хорошо...

Мефодий произнес последние слова, будто выдохнул. Он смотрел сквозь Евсеева, не замечая его. В уголках глаз собрались морщинки, должно быть, он улыбался про себя тем троим, кого оставил так давно. Евсеев смотрел на Мефодия и начинал понимать, почему его вдруг увлек этот старик. Его характер, так нелегко сложившаяся судьба вызывала удивление. Удивляла его обостренность чувств, не свойственная старому человеку, уставшему и больному, каким был Мефодий…       

– Мефодий Кириллович, – напомнил старику Евсеев. – Вы обещали мне рассказать о себе, о сыновьях. Если можно, то продолжим.

– Эк ты нетерпеливый-от какой! Балабонь тебе-от да балабонь, словно девки на посиделках-от, – неторопливо отозвался дед. – Ну да что-от с тобой поделаешь, коли эво твоя такая работа. Только… что тебе рассказывать-от?..

– А вы рассказывайте все. Все, что вспомните.

– Э, мил-друг сердешный, ежели всё воспоминать-от, долгий рассказ выйдет, – усмехнулся Мефодий.

– Давно ли вы здесь живете?

Евсеев решил спросить его о чём-нибудь конкретном, понимая, что так разговор быстрее сдвинется с той мёртвой точки, на которой сейчас он застрял. Евсеев также хорошо понимал и Мефодия, которому просто нелегко было говорить о сокровенном с человеком, которого видит впервые…

– Тутошний я, совсем тутошний-от, как и всё, что здесь-от есть. Выселки-от ставил ещё мой дед, да и отец плотничал-от, что и мне наказал, – ну только по-другому судьба повернула. Я, как малость-от в силу вошел, брался помаленьку за топор-от, да отца задавило-от на порубке лесиной. Вот и вышло-от мне в батраки идти. Мать моя ещё раньше померла. По сиротству моему приютил-от меня здешний богатей, Семёнов Виктор Семёнович. Энтот ужими стый-от мужик был. Ногу приволакивал, ему ее лесиной-от  поломало, а всё-от обойдет да указанье изделает, глазом своим-от сам осмотрит. Покою иначе-от ему нет. Лесопилку держал, да-а… Поставил-от он меня комли обсекать. В кажном-от пудов по шесть, а его нужно выворотить из кучи-от, да обмахать-от топором. Сучья-кору срубить. Пожалел-от, значит-ца, мальца, ага-а...

Мефодий упрямо мотнул головой.

– Жалел он этак-от меня, жалел за похлёбку псовую, пока-от я силы не набрался. И самому-от удивительно, – вроде-от наоборот должно быть – помереть с такой жисти мне. Ан нет!.. Ну, дальше стал я лесины делить на доски-от ужо в другом месте. Пролетело-от этак годков пять. Судьба повернула-от мне встренуть мою Настасью Никитичну… Многое-от стерлось в памяти, но это-от помню. Лицо её белое, шепот горячий, а голова кругом идет-от, толь от хвойного духа лапника-от, на коем прилегли, толь ещё от чего... Не знаю...

Женился я вскорости-от на Настасье Никитичне и полетели-от годочки в работе. Детей сразу-от не было у нас, бог видно осерчал за что-от… Сил тогда-от много было, не жалел-от себя. На извозе, в подручных-от, скопил кое-какую копейку. Месяцами дома не бываешь-от, ни души не видишь, окромя артельных, – мы тогда-от в столицу лес возили. Ну и ребятки-от в Питере все больше-от после торговли по лавкам да кабакам деньги спускали, а я думаю: «Ан нет брат, шалишь! Не для того горб ломаю!». Вот так потихоньку-от набрал деньжонок… А аккурат-от под германскую своё дело-от поставил. Не сказать, чтобы-от завидное приобретение было, но все-ж свое. Жить можно было...

Речь Мефодия лилась неторопливо, совсем не имея различия   между шумом трав, разноголосым пением птиц, гудением пчел и особой, звенящей тишиной, окружавшей избенку и сидевших около неё Евсеева и старика. Яркое солнце на глубоком, синем небе вносило в эту покойную благодать своё неуловимое завершение.

– Жить можно было-от, – повторив, продолжал Мефодий, – да только недолго-от нам с Настасьей радоваться пришлось-от. Началась война с германцем, а на пятый-от день после объявления забрали меня. Я был-от тогда на своей порубке. Воротился-от, а Настасья валится мне в ноги, криком-от кричит… Ну понятно-от, я говорю ей, – угомонись, мол, что за причина такая? А она, – на войну забирают-от тебя… и опять в крик... Вот так я и спознался-от с ним, проклятым.... А ты-то, в нонешнюю игде служил? – неожиданно спросил Мефодий.

– Да мне пришлось бывать в разных местах, по заданиям редакции. Почти на всех фронтах, повидал всякого, – отвечал Евсеев.

– Да, это-от верно. Там всякого-от навидаешься, под завязку хлебнешь-от … Мне пришлось-от плотничать в германскую. Сапером, значит-ца, служил. Мосты-от больше наводили да переправы, через энто-от чуть не утоп однажды-от, да, слава богу, вытащили. Обстреливал-от нас тогда германец антилерией крепко, ну и угодило-от рядом. Только круги пошли. Я-от и не помнил ничего. Очнулся-от на берегу. Надо же такому случиться-от, троих рядом убило, а я жив, даже не утоп. Спас меня взводный, сам ранетый был-от, а не дал поганой-от смертью молодому парню помереть-от – вытащил. Хороший мужик был-от. Потом сгинул он – за агитацию забрали его, да больше не слыхать о нем было. Это ребята наши сказывали-от, которые позжее меня в лазарет попали-от…

– …Вот так год я провоевал-от, плотничая. Аккурат-от под рождество я был снова-от ранетый. Осколок мне ногу разворотил. Через энто-от списали меня вчистую. Я, как из лазарета вышел-от, сразу подался в родные места, к Настасье. По первому-от году хворал много – рана не заживала, да спасибо моей Настасье Никитичне, – выходила-от она меня. Я спервоначалу думал-от – плохи дела. Без ноги век-от куковать мне суждено, но Бог рассудил иначе. Все зажило, как на кобеле, даже-от хромым не остался. Как пришел-от в себя маненько, взялся за дело-от. Работал, что проклятый, с темна до темна-от, а все мало казалось. Хотелось больше, словно-от времечко наверстать упущенное-от. Домой ввалюсь-от, ужо не помню как, да только-от рано поутру просыпаюсь в постели. Настасья, значится-от, похлопотала. Не-е, ранее-от меня она не ложилась. А утречком-от я глаза открываю, а она у печи хлопочет, смотрит на меня-от и улыбается. И поверишь-от, на душе так легко и хорошо становилось, будто-от и не было горьких дней-от и не будет, а вся жистъ вот так-от шла и нет ей конца...

Хозяйство я постепенно-от поставил крепкое. Трудновато стало управляться одному-от. Взял я к себе двух работников... Ты не думай, – усмехнулся Мефодий, – раз у меня люди в работе были-от, стало быть ходили в батраках.

Нет, не так-от я выбирал людей. Присмотрел среди сезонников пару работящих, позвал их к себе, усадил-от за стол и говорю: «Так, мол, и так, я вижу, работы-от вы не чураетесь и не боитесь ее. Мне одному-от трудно с лесопилкой управляться-от. Зову, стало быть, вас к себе и вот-от мои условия: если дело-от пойдет лучшее, чем думаю-от – будете оба компаньонами, а до того-от стану платить вдвое, чем получали, да кормиться за моим столом будете, как родня».

Дал им сроку, чтобы-от не сгоряча сделали, а обмозговали-от, что к чему. Только-от через день оба пришли-от ко мне и говорят: «Согласны». А я в ответ: «Вот теперь-от бумагу можно писать». Обговорили мы всё, составили-от документ и заверили-от в волостной управе. Стали-от, в общем, работать вместе...

Солнце незаметно поднялось высоко. Где-то вдалеке слышались звуки песни, хотя, глазом не было видно тех, кто так звонко выводил мелодию. Песня, казалось, звучала рядом и удивительно гармонировала с тем настроением, которое с утра не покидало Евсеева. Сильный и красивый девичий голос возникал словно ниоткуда и, возносясь над землей, легкой птицей уносился вдаль, за заливные луга. Два мужских голоса неторопливо догоняли эту звонкую птицу и, поддержав, отпускали лететь дальше.

 Евсеев не мог понять, почему эта радостная, звонкая мелодия рождает в его душе светлую печаль, слыша в ней легкую грусть, тоску о прошедшем. Далекой песне вторила слабым отзвуком мелодия в нем самом, словно песня эта легко и трепетно касалась струн его души, самого сердца...

– Эх, поют-от как… – задумчиво вымолвил Мефодий. – И в мои годы смолоду пели, но не так звонко. Ты, мил-друг сердешный, сделай-ка вот что-от, – повернув голову, вдруг обратился к Евсееву Мефодий. Он смотрел на Евсеева напряженным взглядом, таким, какой бывает у людей, мучимых неотвязной мыслью, но не решающихся ее высказать. – Ты сделай мне любезность, – повторил он. – Там, под подушкой, лежит тряпица, так принеси ее мне.

Под подушкой оказался маленький, белый узелок. Взяв его в руки, Евсеев почувствовал сквозь тряпку знакомые контуры небольших остроугольных предметов. «Звезды… ордена...» – мелькнула мысль. Выйдя из избы, он протянул Мефодию узелок. Старик нетерпеливым и одновременно осторожным жестом взял его из рук Евсеева. Бережно развязав узелок, он развернул тряпицу. Темная эмаль двух орденов «Красного знамени», мозаикой распавшись на отдельные капельки, густым, плотным цветом окрасила благородным багрянцем дрожавшую ладонь Мефодия. И от того, что рука старика дрожала, яркие искры солнечных бликов, пробегая по лучам звёзд, мерцали в глубине эмали теплым, живым светом.

Евсеев перевел взгляд на Мефодия. Тот, склонив голову набок и чуть откину ее, полуприкрытыми глазами смотрел на звезды.

– Чего стоять-от, садись рядом, – глухо, не глядя на Евсеева сказал Мефодий и продолжил, как только Евсеев исполнил его просьбу. – Это их ордена, за бой в заслоне-от … Все, что от них-от осталось мне. Тогда-от они остались живы, из огня адова ушли целыми, а побило-от рядом с ними всех-от… Сам Бог их уберег, а я сгубил… «Ты скажи мне, ты человек-от хошь и молодой, а бывалый и умный, – зазвеневшим от напряжения голосом спросил Мефодий», – скажи, что за мука мне выпала-от в одночасье, в тот судный день. И понимаю, что нужно-от так было сделать, не иначе-от, а так, как тогда… но сколько ни живу после – нет мне покоя ни минуты… Мне легшее было-бы, если б тогда я увидал в их глазах хоть маленькую капельку осуждения… Я бросил-от их в такие муки, а они искровяненными губами улыбались-от мне. Будто я, как Ирод библейский, своими руками погубил-от сыновей.

Мефодий шептал слова горячо, истово. Они захлестывали его речь, но он не останавливался, словно боялся остановиться. Старик смотрел прямо перед собой и взгляд его, устремленный куда-то в бесконечность, казалось, силился увидеть еще раз их, своих сыновей, оставленных в тот день там навсегда.

Мефодий повернулся к Евсееву. Евсеев не знал, что ответить старику, измученного бесконечной, иссушающей мозг и душу, мыслью. Но что молчать нельзя, он тоже понимал ясно:

– Мефодий Кириллович, мне трудно что-либо вам сказать, но я знаю твердо, уверен в том, – повторись этот день еще раз, и вы поступили бы точно так же, и ваши сыновья, и вы, даже если непостижимым образом узнали, какой ценой вам это станет. Вы не смогли бы иначе. Ваши сыновья поняли это сразу и приняли высокую жертву. Для того, чтобы жили другие. Потому они вам улыбались, что знали – вам тяжелей вдвойне.

– Да, может-от ты и прав, – прошептал Мефодий, пытаясь дрожащей рукой в которой все еще был зажаты ордена, отстегнуть непослушную пуговица ворота рубахи. – Может, ты и прав-от, только сердцу от этого не легшее.

Он чувствовал, что сидящий рядом с ним человек способен понять то, что он сделал тогда. Но не сможет никак почувствовать того, как набухшее болью сердце отказывается принимать все здравые доводы, в справедливость того, что люди назвали подвигом. Не было для Мефодия ничего героического в этом. Игнат и Севастьян узнали только после первого допроса, в чем их обвиняют, а до этого он молчал. Они сами поняли все и простили. Сыновья ничего не сказали ему, но он и так знал, что простили. Не было у них такой привычки – тормошить отца без нужды, – надо будет, сам скажет, и в этот страшный час остались верны себе. Только как-то ночью, после третьего допроса, когда в отворившуюся дверь избы солдаты вволокли бесчувственного Игната, когда он не смог удержать в себе, отвернувшись к стене, глухие стоны, только тогда Севастьян негромко сказал ему: «Не надо, батя, не надо… не казнись, мы еще продержимся…».

 Да и что он мог понять, этот приезжий корреспондент! В тот час он не мог рассуждать, не мог думать о том, что делает. Будто им руководила какая-то высшая сила, которая вселившись в сердце толкала на действия, но эти действия разумом он не осознавал. Тогда Мефодий чувствовал только одно: он сам, его сыновья и люди, стоявшие вокруг составляют часть единого целого, что зовется народом. А теперь против него, против всех, кого он любил и уважал, к кому был равнодушен или ненавидел, но, все равно, против тех людей, с которыми он и есть та часть целого, без которых нельзя прожить, он почувствовал тогда это всей силой души, шла огромная, непоправимая беда. В тех толчках сердца, которые отдавались горячими ударами во всем теле, слышал он только одно: «Спасти… не допустить, спасти…».

– Вот, мил-друг сердешный, как оно-от бывает… Только уступишь себе в самой малости-от, а судьба тут как тут-от!.. Распоряжается по-своему. Я не жалею о том-от, как тогда случилось. Это судьба так-от определила нам. Божий промысел неисповедим, а потому сетовать не надо… Я только жалею о том, что в живых-от меня оставила. Несправедливо… Их нет, а я столько-от живу… Люди говорят – не виноват ты в их смерти… Что толку… сердцу не объяснить этого. Ты пойми – для них Игнат да Сева партизаны и герои, а мне они кровь родная, вот этой рукой отданная на заклание врагу…

Евсеев видел, каких усилий стоило старику его столь длинная исповедь. Он притронулся к его руке и участливо произнес:

– Мефодий Кириллович, вы устали. Может, лучше будет, если вы ляжете. Солнце сильно припекает. Пойдемте в избу.

Мефодий ничего не ответил. Его поникшая сухонькая фигура выражала собой бесконечную усталость. Закрыв глаза, он безучастно позволил Евсееву приподнять себя. Корреспондент, придерживая старика под локоть, почувствовал, как того, несмотря на разлившуюся вокруг духоту, сотрясает сильный озноб.

– И то верно-от, – проговорил Мефодий, – пойдем-ка мил-друг сердешный… Чтой-то мне совсем-от не можется… Видать-от, разговорился я с тобой, расчувствовался…

Укладываясь на кровать, Мефодий, упреждая вопросы Евсеева, чуть слышно сказал:

– Да ты не беспокойся… Вон там, в углу микстурка стоит… Подай… Ко мне-от сейчас… Марька прибегит… Сам-то иди, небось проголодался…

Мефодий лежал с закрытыми глазами и тяжело, прерывисто дышал. На его лицо легли острые густые тени. Заострившийся нос, казалось, съехал в сторону, как что-то чуждое его лицу. Евсеев вложил в руку Мефодия пузырек и приподнял ему голову. Старик, не открывая глаз, сделал глоток. Протянутую Евсеевым флагу с водой он отвел в сторону и затем открыл глаза.

– Ну-к, что ж-от… Кажись-от, смилостивился Господь надо мной, – глухим шепотом выскользнуло из-под его неразомкнутых губ. – Ах, благодать-от…

Колыхнулся полог на клетушке, будто его толкнула ворвавшаяся в дверной проем яркая полоса света.

– А… Марька… – Мефодий заметил девочку. – это-от ты… У бабки Анисьи была? Неись, пробегала чай, – аль нет?..

Марька, привыкая к полумраку, осторожно спустилась со ступенек и, подойдя к Мефодию, сказала:

– А как же, дедуль, была, да она сама идет за мной. Я-то вперед побежала к тебе. Я, деда, сейчас ненадолго. Мы пойдем к дальнему к покосу – еду понесем и квас. А вот ворочусь и побуду у тебя. Я скоро, не скучай.

– Ты вот что…Сначала отведи товарища газетчика до дому… Потом беги на покос… Ну все, прощевайте товарищ Евсеев… Бог даст, поговорим еще, а сейчас я отдыхать буду… устал…

Евсеев поторопился ответить:

– Нет, ничего, пусть девочка идет. Я дорогу знаю. А пока не придет к вам Анисья, побуду здесь.

Мефодий, закрыв глаза, ничего не ответил. Евсеев и Марька, тихо ступая, будто их шаги по убитому земляному полу могут потревожить старика, вышли из избы. Проводив Марьку, Евсеев вернулся в избу и присел на скамейку, стоявшую прямо у входа. Ждать прихода Анисьи ему долго не пришлось.

Анисья вошли неторопливо, уверенно, как входит человек, хорошо знающий место, куда пришел. Они прямо с порога, спустившись по знакомым ей ступенькам, обратилась к Мефодию:

– Ну, вот, и належался, будет. Собирайся-кты, старый, на свет божий выгляни. Пока до меня дойдем и ветерком провеет. А там чайком тебя побалую с черничным вареньицем, только-только свеженького Авдотья принесла. Сварила, стало быть.

Евсеев привстал со скамьи и поздоровался. Затем сказал, указывая на Мефодия:

– Плохо он себя чувствует. Утомил я его. Мы долго с ним проговорили, совсем не заметили, как. А ему нельзя, верно, переутомляться…

Анисья, привычно поправив белый ситцевый платок на голове, с едва заметной улыбкой рассматривала Евсеева:

– Так ты и будешь тот самый газетчик? Я думала ты постарше, а ты совсем молодой. Это правда, Мефодий ослаб здоровьем за зиму и весну-то, но и года его подходют. Я к себе беру его на холодную пору-мокреть и отхаживаю. Но так тебе скажу – если человек не хочет жить, и сам господь не удержит его на этом свете. Он устал.

Евсеев украдкой посмотрел на Мефодия, боясь, как бы тот не услыхал эти слова, показавшиеся ему тяжеловатыми для слуха. Но Анисья, нимало не смущаясь крутостью своего мнения, продолжала:

– А вить он любит, когда его пожалеют. Но ты не думай, не как сочувствуют, а как махонького, прямо по голове погладить, а он и замрет-таки. А как только ему покажется, что ему сочувствуют, ну, что ли, жалость к его жизни проявляют, он-таки на дыбы становится. Ведь он мучает себя как крестной страстью, а все мало ему. Говорит: «Нет мне прощения и Господь видит это, потому и не забирает».

Анисья проговорила это, кивая на Мефодия и вздыхая. Чуть погодя, еще несколько раз вздохнув, она, уже по-хозяйски, ничуть не выказывая некоего пиетета, свойственного деревенским в общении с городскими значительными персонами, ибо Евсеев воспринимался всеми, как таковой, скомандовала:

– Пора вам, товарищ газетчик, отдохнуть самому. Мефодий до утра никак не очухается. Вона как меленько дышит, словно воробушек! Это у него такое забытье. Вроде он все делает, – водичку пьет и кушает, но ничего не понимает. Председателев дом отсюда на второй поворот. Около колодезного журавля аккурат. Прощевайте, товарищ газетчик.

Перед дверью Евсеев обернулся. Мефодий лежал по-прежнему закрыв глаза, отчего в полусумраке комнаты его глазницы казались глубокими, черными провалами. Евсеев, помедлив, негромко окликнул Анисью:

– Скажите, почему здесь так темно? Окно из-за паутины совсем не пропускает света. Может, стоит прибрать в комнате?

Анисья усмехнулась и покачала головой:

– Нет, товарищ газетчик, так не получается. Он, – она кивнула на Мефодия, – запрещает трогать тут что-нибудь. Так, говорит, мне их виднее, а потому спокойнее… Идите уж.

Анисья махнула рукой и, потеряв интерес к нему, отвернулась.

Евсеев вышел из избенки и всю дорогу до дома председателя качал головой и с удивленной усмешкой думал: «Крепкий старик духом. Ведь еле дышит, а все вокруг него ходят, как по струнке… Интересно будет…».   

 

                                          Глава 2

 

Через три дня после прихода немцев в Малые Выселки все жители деревни рано утром были собраны на небольшой площади перед новой, только что отстроенной школой. Люди стояли на ветру, зябко поеживаясь встревоженно спрашивая друг друга, пытаясь узнать, что же случилось.

На крыльце стояли два солдата с автоматами на груди, позади толпы на равных расстоянии стояло ещё с десяток, но ни один из жителей не решался заговорить с ними, Мирон Силыч, поселковый конюх, находился здесь же, но беспокойства в связи с происходившим особого не ощущал. Он догадывался, что скорее всего их собрали, чтобы сделать какое-то сообщение.

Подняв воротник и засунув руки глубоко в карманы, он невольно стал, разглядывая немцев, размышлять, припоминая все  разговоры, ходившие в деревне, сообщения из газет и просто свои какие-то впечатления. Немцы ему не казались такими уж страшными и опасными, как он слышал и читал.

 Напротив, он даже понимал, что в условиях войны какие-то меры предосторожности по отношению к противнику принимать надо. Противником были те русские, которые находились на фронте, а он и все жители Малых Выселок противниками никак не могли быть. Да и в самом деле, бабы, старики да дети – невеликое войско. Он много слышал, что германцы народ культурный и образованный. Правда, они пошли на нас войной, но то дело политическое и простого народа это не должно касаться. Народ как жил при ком угодно, кормил сам себя, так и будет жить дальше.

Говорил тут приезжий партийный начальник на собрании, что, мол, фашисты жгут всё, рушат и истребляют наш народ дескать потому что мы русские, ненавидят нас за то, что мы живем свободно и счастливо, строим коммунизм. Но у меня мнение другое, потому как всякая власть должна воевать за свое место, почему и случилась эта война. Правда, многому люду жить стало не в пример лучше при нынешней власти поэтому и воюют за неё сознательно и упорно, но мне и до неё жилось хорошо так как считаю – была бы голова да руки работящие, а остальное в жизни придет…

Заметив стоящего невдалеке Мефодия, Силыч оборвал свои размышления и потихоньку пробрался к соседу:

– Слушай, Кирилыч, у тебя случаем, табачком не разживусь? Свой, понимаешь ли, в спешке дома забыл, вот и страдаю. Эти нехристи не дали даже одеться как следует.

Мефодий молча вытащил кисет с махрой и протянул его Силычу. Тот, мастеря самокрутку, искоса посматривая на Мефодия, продолжал:

– Как ты думаешь, на кой ляд мы им спонадобились в такую рань? Второй, поди, час месим этот лужок, а всё непонятно к чему!? И ведь хоть бы что объяснили, проклятущие! Ох, не к добру это...

Мирон Силыч затянулся самокруткой, и снова обернулся к Мефодию:

– Ты что-й то молчишь, али тебя это не касается?

– Да потому-от молчу, что понимаю, – страху они на нас нагнать-от хотят. Воюем мы с ними али нет? Новый порядок-от – новая метла, разумеешь теперича?

– Разуметь-то разумею, только не легше мне от этого, да и им, – Силыч махнул рукой на остальных, – тоже. Неча нам от них добра ждать. Намедни двое наших солдат из окружения пробирались, сказывали – положили немцев в наших краях видимо-невидимо, вот и злы они сейчас как кобели цепные. Слыхал, что в Мешково натворили? Троих из партизан прямо на площади при всем народе повесили. Бабы сказывали, – мучали их сильно перед этим...

– Бабы сказывали, бабы сказывали! – в сердцах сплюнул Мефодий – балаболки-от, пустомели! От них ещё не того-от наслухаесся...

– Да ты погоди, погоди – я-то к чему речь веду. Нас не затем ли сюда собрали, а? Твои-то тоже кажись в партизанах! А как, доведись, их изловили да казнь сейчас устроят?

Мефодий медленно поднял глаза на Мирона и через некоторое время ответил:

– Ну, вот что-от, сосед… изловить-от можно только вора, а мои ребята на этой-от земле хозяева. А ежели-от ты ещё где-нибудь станешь-от об этом-от говорить, я тебя-от своими руками… не пожалею…

Было в голосе и во взгляде Мефодия что-то такое, отчего вдруг Силыч поспешно сказал:

– Ну что ты, Мефодий, я ведь ничего… я так...

В начале улицы послышался шум моторов. Оттуда, направляясь к школе, показалась колонна, состоявшая из пяти-шести мотоциклистов, легкового автомобиля и бронетранспортера с сидевшими в нем автоматчиками. Разбрызгивая по сторонам грязь, мотоциклисты на полном ходу подкатили к крыльцу. Из одного проворно выскочил офицер в чине обер-лейтенанта и придерживая руками полы шинели, бегом поднявшись по ступеням скрылся в здании школы. На ходу он крикнул что-то, и солдаты из охранения стали сгонять собравшихся здесь людей в тесную, плотную толпу. Через минуту к школе подкатил легковой автомобиль в сопровождении бронетранспортера. Из автомашины тотчас же выскочил человек, одетый в серый поношенный полушубок, большие, не по ноге, кирзовые сапоги. Он, торопясь, обежал машину и, низко сгибаясь, открыл дверцу;

– Пожалуйте, герр комендант, пожалуйте... Вот мы и на месте. – говорил человек, угодливо улыбаясь вылезавшему из кабины толстому, в очках немцу. Вслед за неторопливо разминавшимся немецким офицером показался ещё один человеку; в полувоенной немецкой форме, довольно пожилой и с большой, окладистой бородой.

По толпе, наблюдавших за всем этим, людей словно дуновением ветра пронесло удивленные возгласы и шепот: «Гляди-ка, кажись сам Семенов объявился... Откуда его принесло, сказывали – убили его... Живуч, гад ползучий…».

«Смотри-ка-от, а ведь это и впрямь-от Семёнов, – с удивлением вглядывался Мефодий в лицо бородатого. – У немцев, значится, служит теперь-от… стало быть, живой-от».

К Мефодию протолкалась сквозь ряды плотно стоявших сельчан его жена. Настасья сперва оставалась вместе с бабами собравшихся отдельной кучкой, но затем, ощущая какое-то непонятное беспокойство, всё же решила пойти к Мефодию. Взяв его за руку, Настасья молча прижалась к нему. Почувствовав её волнение, Мефодий, не оборачиваясь, сказал:

– Ты, Настасья, не бойсь-от. Я так думаю-от, они объявление хотят-от нам сделать.

– За них, за Игната с Севкой боюсь... А ведь Сева совсем ещё несмышленыш, – чуть слышно сказала Настасья, глядя на него, – он ведь горяч, везде будет лезть вперёд. Ох, не надо было отпускать его! Бабы говорят, в Мешково троих казнили, совсем молоденькие ещё. Я, Мефодий, места себе не нахожу, как подумаю, не они ли...

– Эк дура ты, баба! Что за глупые мысли лезут тебе в голову! Да когда это было-от – три дни назад! Слыхал-от я об этом – Игнат-то-от намедни приходил! – взорвался сердитым шепотом Мефодий.

В это время на крыльце показался обер-лейтенант, приехавший на мотоцикле.

– Герр оберст, всё готово, можно начинать, – вытянулся он перед толстым полковником.

Тот по-прежнему стоял около машины, неторопливо протирая свои очки платком и не обращая ни на кого внимания. После доклада обер-лейтенанта, он надел очки и впервые огляделся. Затем осторожно ступая, смотря себе под ноги, чтобы не запачкать сапоги, поднялся на крыльцо.

– Начинайте, Зильберман, только покороче, самое главное. Господин Семёнов, пройдите сюда, – полковник обратился к стоявшему поодаль бородатому, поманив его пальцем и показав на место рядом с собой. Семёнов, поняв, что его зовут, поспешил на указанное место. Другой человек, приехавший в машине, остался стоять подле неё, теребя в руках порядком облезлую шапку.

Мефодий, стоя в первых рядах, наблюдал за всем происходящим. Появление в деревне Семёнова он воспринял более спокойно, чем другие. Все его обиды остались далеко, в детстве. В остальном он с Семёновым никаких дел не имел и только его сочувствие к тем, кто пострадал от жестокостей и издевательств в то время, когда работал у этого человека, либо во время кровавого разгула его банды, определяли отношения Мефодия к нему. Чутье подсказывало, что Семёнов появился здесь неспроста. Мефодий не верил в жестокости немцев, но зато он хорошо знал Семёнова, знал, что под внешней благообразностью, скрывается человек, наделённый злобным и расчетливым умом, изуверским, холодным, характером. Мефодий, зная мстительную память этого человека, понял, что многим его сельчанам придется пережить трудные дни.

Хотя Мефодий не совсем понимал, для чего немцы привезли Семёнова сюда. Он никак не мог предположить, что Семёнов есть самое послушное орудие в их руках для утверждения новых порядков. В этом заблуждении ему не долго пришлось оставаться.

Обер-лейтенант, стоявший на крыльце вместе со всеми остальными, сделал шаг вперёд и заговорил отрывисто и резко, словно подавая команду. Люди невольно притихли, вслушиваясь в незнакомую и непонятную для них речь. Немец, сказав несколько фраз, отступил назад.

Пропуская на свое место переводчика. Переводчик, на плохом русском языке, к тому же сильно картавя, начал читать по бумаге приказ, из которого следовало, что все жители Малых Выселок должны быть бесконечно благодарны великому гению фюрера за то, что его доблестные войска освободили их от большевистской заразы и от гнёта комиссаров и евреев, которые наживались за счёт народа, ничего не давая взамен.

Далее следовало, что жители деревни получают прекрасную возможность отблагодарить фюрера работой на лесозаготовках, соблюдая при этом порядок и проявляя усердие. «Германское командование, – продолжал читать переводчик, – щедро отблагодарит тех, кто проявит должное трудолюбие. Организацию всех работ немецкое командование возлагает на ваших бывших граждан, жестоко пострадавших от репрессий коммунистов. Это присутствующие здесь господин Семёнов и господин Грищаков, доказавшие делом свою преданность великой Германии и её фюреру. В награду за это господину Семёнову будет возвращено всё его недвижимое имущество и выплачено денежное вознаграждение. Господину Грищакову также будет выделен лучший дом с надлежащим хозяйством. Господин Семёнов назначается старостой Малых Выселок и наделяется неограниченными правами и полномочиями»…

– Ох-ох-хо… – вздохнула тихо и прерывисто Настасья, – что же это будет-то, Мефодий? Ведь извергу такую власть дали! Изведёт он народ, беспременно изведёт...

– Ты, Настасья, ране времени-от не причитай. Он хоть и над нами-от поставлен, да сидит невысоко. И на него-от управа  найдется, ежели что-от...

Говоря так, Мефодий только пытался успокоить жену, а у самого на сердце было тревожно. Всё это время он неотрывно думал, что может из этого получиться, если новая власть с самого начала опирается на такого человека, как Семёнов, руки которого по локоть в крови сельчан. Мефодий невольно посмотрел по сторонам.

Вокруг себя он увидел хмурые, обеспокоенные лица одних, плохо скрываемый страх на лицах других. Люди хранили угрюмое молчание до тех, пор, пока переводчик не замолчал, окончив читать. Он деловито сложил бумагу и сказав что-то стоявшему рядом обер-лейтенанту, снова повернулся к толпе. На таком же ломаном языке он объявил, что сейчас перед ними выступит господин Семёнов,

Семенов, до этого стоявший за спинами немцев, качнулся вперед. Долго, целых двадцать лет он ждал этого часа. В нём все эти годы жила какая-то неистребимая надежда, что всё переменится, и он думал спервоначалу – не устоит, не вытянет советская власть, не даст корней. Он всеми силами помогал тем, кто стремился подрезать эти корни, свалить Советы, растоптать всё, что так трудолюбиво и упорно по крупицам создавал народ. Но потом понял, что сделать ничего нельзя, замкнулся в себе, затаил и лютую злобу, и ненависть, такую жгучую и неизбывную, что по ночам она прорывалась изнутри тягучим и тоскливым воем, – таким же, каким воет попавший в охотничий капкан, матерый волк. Да он и стал, в сущности, волком, не находя себе места нигде, где только не был. Жил на Украине и в Прибалтике, в Белоруссии и на Брянщине, да только тянуло его назад и ничего он с собой не мог поделать. Вот так и кружил он многие годы вокруг родных мест, как волк вокруг логова, пока не грянул великий гром войны. Понял Семёнов, что дождался своего часа и поспешил домой.

А сейчас, стоя перед теми, кого так долго ненавидел, не мог сдержать охватившую его дрожь. Она предательски выдала его, как только он произнёс:

– Ну вот и свиделись...

Семёнов закашлял, брызгая слюной. Стоявший рядом с ним полковник брезгливо отодвинулся, но Семёнов этого не заметил. Его глаза застлало словно красным маревом, и ему стоило больших усилий чтобы взять себя снова в руки. Семёнов не глядел на людей, боясь встретится с ними взглядом. Ему казалось, что он не выдержит, сбежит со ступеней и вломясь в эту толпу будет голыми руками рвать и душить их пока хватит сил...

Семёнов чувствовал настороженное и враждебное молчание людей. Какое бы ни было его отношения к ним, он понимал, что устрашением мало чего добьётся. Нужно было найти к ним подход, разобщить их и затем растрясти их порознь, как растрясывают пук соломы на ветру,

– Ну вот и свиделись, – уже спокойнее, взяв себя в руки, повторил он, впервые оглядев всех. – Что ж, гость я для вас нежданный, это верно, но кто ж из нас знает, как жизнь повернёт в следующий момент. Для меня она показала сейчас свою лучшую сторону. Я не хочу скрывать от вас, что рад вернуться в родные места и скажу, что хотел бы закончить свои дни здесь мирно и спокойно. А потому призываю всех вас, земляки, оказывать всемерную помощь нашим освободителям, великой германской армии и скажем ей за это наше хлебосольное русское спасибо!

Семёнов сдернул с головы шапку и обернувшись к полковнику низко ему поклонился. Тот, изобразив улыбку на лице, милостиво прикоснулся перчаткой к плечу Семёнова, жестом показывая ему выпрямиться.

Среди жителей Малых Выселок послышались ропот, отдельные восклицания и затем кто-то звонко и ясно выкрикнул:

– Ишь ты, как ловко сложился! Ай да старикан!

Кто-то засмеялся, и потом вся толпа разом зашевелилась, загудела, как будто эта реплика была для них неким лезвием, которое рассекло тягостные путы оцепенения, Семёнов, выпрямившись и пристально вглядываясь у оживленные лица сельчан, вдруг поднял руку и сказал сипло и натужно:

– Ладно, будет вам, земляки! Нам вместе новую жизнь начинать, и кто старое помянет, тому… Я об одном хочу вас предупредить – никакого снисхождения вредителям и партизанам не будет... По закону военного времени… Так что не обессудьте. А тем, кто будет работать на совесть, мы окажем всяческую помощь, В этом дал нам слово сам герр комендант.

Семёнов, полуобернувшись, указал зажатой в руке шапкой, на немецкого полковника.

– Ja, ja, – важно закивал головой полковник, едва переводчик перевёл ему последнюю фразу. Семёнов, взмахнув рукой, уже с воодушевлением, продолжал:

– Немецкие войска стоят под Москвой, сокрушив на своем пути большевиков. Войне скоро конец, а наша задача, – помочь доблестным немецким войскам разгромить до конца комиссаров и жидов. Мы должны в ближайшее время сдать некоторое количество теплой одежды и продовольствия. Для этого завтра мы соберем всех вас здесь, чтобы составить списки и разбить на группы для работы на лесоповале. К десяти часам утра все жители должны собраться здесь для прохождения регистрации.

Переводчик переводил полковнику слова Семёнова и тот согласно кивал головой;

– Вам господин Семёнов, следует без промедления организовать сдачу продовольствия одежды и работы на лесозаготовке. Это ваша первоочередная задача. И потом, – ищите себе людей, помощников. Это ускорит дело. Во всём остальном вы будете получать инструкции от начальника комендатуры. Желаю вам успеха.

 Полковник небрежно вскинул руку к козырьку и спустившись по ступенькам также осторожно вышагивая направился к машине. Следовавший за ним обер-лейтенант распахнул перед ним дверцу. Полковник, задержавшись около неё, сказал ему несколько фраз, на что тот вытянувшись, прокричал: «Хайль Гитлер!». Через минуту, машине с полковником и сопровождающим его охраной, разбрызгивая грязь и натужно ревя моторами, вытягивалась по дороге на Храпово. Обер-лейтенант, вернувшись назад, через переводчика приказал пройти Семёнову и Грищакову с ним в здание школы.

Когда они скрылись, в толпе стоявших людей раздался шум какой-то возни. Из её середины будто водоворотом выплеснуло молодого парня, бывшего навеселе и порядком помятого. Он, поправляя на себе съехавший на бок полушубок, кому-то яростно погрозив, скользя по мокрой траве, направился к крыльцу школы. Там он стал что-то говорить солдатам, оживленно жестикулируя и указывая то на себя, то на дверь школы, за которой скрылись обер-лейтенант с Семёновым и Егорьевым. Один из них, отрицательно мотнув головой, отталкивая его прикладом.

Тогда парень, раздвигая их руками попытался пролезть мимо них, на что один из здоровенных охранников отреагировал быстро и решительно. Ударом приклада он сбросил парня со ступеней лестницы. Удар был настолько силен, что парень, пролетев метра три, растянулся во весь рост у ног стоявших в передних рядах сельчан.

Такой поворот событий вызвал среди всех радостное оживление и смех. Никто из стоявших в толпе людей, не пытался даже помочь парню. Охранники, смотря на замызганное грязью, лицо парня, довольно ухмылялись. Но тот, видимо нисколько не обидевшись, сидя на земле только разводил руками: «Нельзя так нельзя…» и отрезвело мотал головой.

В это время на крыльце показался переводчик и объявил, что жители деревни могут расходиться по домам. Один из стоявших в оцеплении немцев подал команду, и шеренга распалась. Солдаты шумно стали разминаться, снимая автоматы и хлопая друг друга по спинам и плечам. Осеннее солнце, хотя и показалось, но стояло невысоко, ничуть не согревая стоявших на лугу людей. Было холодно и сыро. Люди расходились молча и торопливо, словно опасаясь, что их остановят и оставят здесь неизвестно на какое время.

Настасья заторопила Мефодия домой, а тот, верный своей привычке, не спеша пробираясь среди односельчан, в глубине души всё же чувствовал определённое беспокойство, хотя никакого повода к этому не видел. Всю дорогу до дома он молчал, изредка лишь поглаживая рукой бороду. Настасья шла рядом, вздыхала и поглядывала на него. Она хотела поговорить с ним, но видя его настроение не решалась его потревожить,

Мефодий наконец понял, что его беспокоило. Он вспомнил, что такое же чувство было у него, когда однажды, на рубке леса, его чуть не прибило падавшее дерево. Он услышал крики, треск и обернувшись, словно завороженный, остался стоять, не в силах сдвинуться с места. На него неотвратимо быстро неслась тёмная масса и вместе с тем страшно медленно, так медленно, что он успел разглядеть каждый листок, каждую веточку. Затем почувствовал тяжелый удар и наступило долгое беспамятство.

Мефодия спасло то, что сбило его верхушкой дерева и все роковые сучья прошли мимо, не задев его. И только войдя уже в дом, он осознал совершенно ясно и отчетливо, почему ему припомнился этот случай. У него не проходило ощущение того, на него, на всю деревню такая же слепая, огромная масса и вся эта страшная сила раздавит их и не заметит даже того, что сделала. И ничего нельзя сделать, не предотвратить этой беды...

 

Парень, между тем, встал, и пьяно ухмыляясь, погрозил охранникам пальцем. Те захохотали, так как вышло это у парня комично и неуклюже, но в следующее мгновение, клацнув сапогами, вытянулись в струнку. На пороге школы показался обер-лейтенант и вслед за ним Семёнов с Егорьевым.

Обер-лейтенант, сбежав по ступенькам крыльца, уселся в стоявший рядом мотоцикл и, подозвав старшего из отделения, отдал тому приказ. Фельдфебель вытянулся, провожая глазами сорвавшийся с места мотоцикл.

Семёнов сошел с крыльца и подошел к парню, который не обращая ни на кого внимания, пытался шапкой отряхнуть грязь с полушубка. Семёнов остановился в полуметре от парня, несколько мгновений молча смотрел на него и затем сказал негромким, надломившимся голосом;

– Николай, сынок... ну, здравствуй...

Николай оторвался от своего занятия и мутным взглядом осмотрел стоявшего перед ним отца. Потом какое-то осмысленное выражение появилось у него на лице. Широко разведя руки, он заулыбался, восклицая:

– Батя, да никак это ты. А я смотрю и никак не уразумею сразу. Ведь тебя в двадцать четвертом застрелили, мы тогда и поминки с маманей справили, а ты живой. Вот радость-то для нас, вот радость... Маманя больная лежит... А мы с Сенькой два штофа самогону вчерась уговорили по поводу...

Тут Николай, пьяно икнув, полез к отцу целоваться и, видимо, забыв о чём говорил, продолжал уже о другом:

– А сейчас Сенька шпыняет меня под бок да заладил: «Папашка приехал, папашка приехал», да я в толк не возьму – какой-такой папаша, – ведь убитый ты особистами. А ты, вона, живой.

– Живой я, сынок, живой и поминки по мне ещё рано справлять,- отвечал ему Семёнов, отстраняя от себя Николая – слишком от него несло сивушным перегаром, – мы с тобой поживем ещё. Наша власть теперь, сынок, будет, от большевичков одна труха останется. Ну пойдем к тебе, устал я, да и разговор у нас с тобой будет.

Он обернулся к Грищакову:

– Пошли, Андреич, пока к Николаю, чем сегодня остановимся, чуток отдохнем, а там видно будет.

Грищаков согласно закивал головой, а Николай, качаясь на нетвёрдых ногах, горячо поддержал отца:

– Правильно, батя, я вам стопочку налью и сам похмелюсь. Мы с Сеней с утречка по стакану глотнули да эти... немчура... боле не дали, на собрание поволокли. Самогон весь со стола забрали и жратву. Но это ничего – он подмигнул отцу – у нас ещё найдется. Сень, ты забегай позжее, а сейчас, видишь, родителю надо отдохнуть...

Они свернули на тропинку, ведущую к дому Николая, а Сенька, отстав от них, задумчиво потирая щёку, вдруг решительно направился к школе.

Семёнов, тяжело ступая, прихрамывая сильнее обычного, поднялся по ступеням, войдя, после небольших, тёмных сеней в комнату, огляделся. Низкий потолок к одному краю ещё больше опускался. У этой низкой стены стоял дощатый стол и две лавки по обе стороны. Небольшое окно, к тому же почти всё задернутое грязной тряпкой окно не давало света, Семёнов перекрестился наугад в один из углов и спросил:

– Где мать?

Николай суетливо и оттого неуклюже забегал, снимая с себя мокрый и грязный полушубок. Потом крадучись подошел к занавеске, протянутой от печи к стене и закрывавшей этот промежуток, осторожно заглянул туда:

– Спит она, батя. Намаялась ночью, боль её не отпускала, она только под утро засыпает,

Семёнов подошел, остановился около сына. Молча посмотрел на изможденное и худое лицо жены и прислушиваясь к ее неровному дыханию. Постояв немного, сказал:

– Ладно, пусть спит, будить не станем. – Он задернул занавес. – Давай угощай, проголодался я.

Они разделись и уселись за стол. Николай быстро достал из-за закутка за печью хлеб, из самой; печи вытащил чуть теплую картошку и выложил на стол. Поставил стаканы с разводами на стенках и сальными пятнами. Соль, нож, три миски и кусок сала, завернутый в тряпицу достал из подобия шкафчика. Потом, стараясь не шуметь, сдвинул тяжелый, из темного дуба, с железом по краям, сундук, извлек из расщелины в полу большую бутыль. В ней было литра три мутно-белёсой жидкости. Николай с превеликой осторожностью, пытаясь унять непослушные, дрожащие руки, хотел разлить самогон в стаканы, но только выплеснул мимо, слишком сильно наклонив бутыль.

Семёнов усадил его на скамью и, забрав из его рук бутыль, быстро разлил самогон в стаканы:

– Ну, благослови господи, с возвращением...

Выпив залпом, он закусил и все трое стали молча и сосредоточенно жевать. Так же молча Семёнов наполнил ещё по стакану и выпив, обратился к Николаю:

– Рассказывай теперь, как вы здесь без меня жили, – и потом, на протяжении всего рассказа не сказал ни слова, только пил, хмелея, а руки его, сжимаясь в кулаки, взбухали толстыми узловатыми венами. Быстро захмелевший Грищаков, под несвязную толкотню слов Николая заснул, уронив голову на стол. Рука его свесилась, доставая почти до пола, а из открытого рта вырывались тягучие, сиплые звуки, нисколько не похожие даже на храп. Эти звуки были до того неестественны, что Семёнов, поморщившись, ткнул его кулаком в бок: «Ишь развылся, дьявол тебя раздери, уймись – Марью разбудишь!».

Грищаков мотнул головой после тычка, всхлипнув жалобно и тонко, однако затих.

– Да сынок, тяжкая доля нам выпала. Но всё наказуемо, и фортуна опять к нам повернулась. А сколь эти нехристи коммунистов уничтожают- нам с ними и только с ними! Ты слышишь меня, Николай?

Семёнов затормошил сына за плечо, но тот уже успел заснуть так крепко, что Семёнову оставалось только крякнув, вытащить его из-за стола и уложить на длинный, стоявший у двери топчан. Себе он бросил рядом полушубок, подоткнул под голову шапку и так заснул, нимало не беспокоясь о Грищакове, оставшемся за столом в той же неудобной позе. Спал Семёнов недолго и проснулся как-то сразу, ощущая на себе чей-то взгляд.

Сознание сработало мгновенно. Семёнов тут же вспомнил где он и повернув голову увидел лицо Марьи, с глазами, мокрыми от слёз и её губы шептали ему:

– Ты… вернулся...

Семёнов поднялся, подошел к ней, сел на краешек койки и взяв в ладони её голову, наклонившись, прижал к своим губам её горячий, сухой лоб...

Через несколько часов он, усталый, но довольный подъехал к дому на подводе и не слезая с неё постучал в окно кнутовищем:

– Николай, поди скорее ко мне.

Стукнул ещё пару раз. На стук вышел Грищаков и сказал:

– Да спит он ещё, Виктор Семёнович. Я пойду разбужу?

– Давай скорее, или нет, постой, побудь здесь, я сам.

Семёнов бросил вожжи и торопливо пошёл в дом. Николай спал крепко, разметавшись по полати. Марья, давно уже не спавшая, повернула к нему голову:

– И случилось что, Витюша?

Как ни слаб был её голос, он всё же почувствовал в нем тревогу и ответил ей мягко и ласково:

– Нет, Маня, всё хорошо, вот только побеспокою тебя маленько. Мы сейчас переедем в наш старый дом, так что давай собираться потихоньку. Ты как, сдюжишь сама, или помочь тебе?

– Не надобно, Витюша, мне нетрудно, полегшало маленько мне, только зачем это, Витюша? Что люди-то скажут,

– Не бойся, Маня, теперь люди будут говорить только то, что я им велю. Они свое уже отговорили. Будя, поизмывались красные бестии над нами, теперь черёд мой!

Голос его понизился до свистящего полушёпота и, даже несмотря на царивший здесь полумрак, Марья увидела, как побелело его лицо. Она испуганно тронула его за руку:

– Ох, Витюша, мы ить старые уже с тобой. Что было, того не возвернёшь. Всю жизнь здесь прожила, худого от людей не видела. Об Николеньке надо подумать, не вечные мы, а ему жить с людями после нас...

Семёнов перебил её нетерпеливо и сердито:

– Нет, Маня, я об этом всё время как раз стать думаю. Не то ты говоришь! Не нужны Николаю ничьи разговоры, да и не будет их! Я ещё успею сделать его настоящим хозяином, а эта вся рвань будет на него горбы ломать! Ты, Маня, неужто не понимаешь, что кончилась эта власть, фу-у, – дым один, да комиссарские трупы по столбам висеть останутся. Посмотри, какая сила идет и где им с ихней голой идеей германца взять, – тут оружие посильнее надо! Я, пока ехал сюда, многое видел и понял – наше время пришло, наше. Как было когда-то, помнишь, Маня? Господи, услышал ты мои молитвы, проклял и покарал десницею своею власть сатаны...

Семёнов грузно опустился на колени осенив себя крестом, застыл в низком поклоне на образок, темневший в углу. Когда он поднялся, и Марья увидала его мокрое, искаженное судорогой лицо, то поняла, что перед ней тот самый, прежний Семёнов, её муж и господин многих людей, и всё, что он сказал, так и будет. Она гладила его по плечу и тихо говорила:

– Ну что ты, что ты, Витюша, разве ж так можно над собой...

Проснувшийся в это время Николай, приподнявшись на локте, недоумённо и хмуро смотрел на отца, стоявшего на коленях, на мат... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9


nikamus nikamus

15 февраля 2018

0 лайки
0 рекомендуют

Понравилось произведение? Расскажи друзьям!

Последние отзывы и рецензии на
«Заслон»

Нет отзывов и рецензий
Хотите стать первым?


Просмотр всех рецензий и отзывов (0) | Добавить свою рецензию

Добавить закладку | Просмотр закладок | Добавить на полку

Вернуться назад






© 2014-2019 Сайт, где можно почитать прозу 18+
Правила пользования сайтом :: Договор с сайтом
Рейтинг@Mail.ru Частный вебмастерПоддержка сайта цена в месяц Частный вебмастер Владимир