Русские пазлы. Война

                         Репортажи. Статьи. Люди.

                                             «Бог нашей драмой коротает вечность!»

                                                                         (Омар Хайям)

                                             Россия от поры и до поры
                                                     Живёт в огне войны, любви и боли,
                                                     Сейчас Господь руками медсестры
                                                     Накладывает жгут солдату в поле.

                                                                             (Инна Кучерова)
 

      Время сейчас настолько стремительно, что начиная работать над этой книгой сегодня, я совершенно точно знаю, что завтра уже всё будет по-другому. Однако война продолжается. Она, собственно, никогда и не заканчивалась, она идёт всегда, и она всегда информационная, но только когда гремят взрывы и чаще гибнут люди, только тогда мы вдруг осознаём – «война идёт». Поэтому разобраться в причинах, или хотя бы попытаться в них разобраться, никогда не поздно, и никому не рано.

    Мы из Русского мира, поэтому мы и воюем за него. А что такое – этот Русский мир? Как он живёт и за что воюет? Что такое информация? Что такое память? Что такое справедливость? Что такое Совесть? Что такое безсмертие? Что значит Русский язык для нашей планеты? И что такое наша планета, в конце концов?

   Простых ответов на все эти вопросы нет, хотя именно за это мы и воюем – за Русский мир и за Русский язык, за справедливость и за совесть, за память и за информацию, и за планету нашу, которую мы называем «Земля». И сложных ответов на эти вопросы тоже нет. Скорее всего эти ответы существуют вне языка.

   Обрабатывая свои статьи и репортажи, написанные в зоне боевых действий, в прифронтовом тылу и в глубине России, я обнаружил, что через язык можно только попытаться проложить тропинки к смыслам. А дальше сами. Сами, братцы, по этим тропинками, и своих не бросайте.

                          Донецк март 2022 г.

      Проехать в ДНР из России довольно сложно, и это понятно – идёт война. Основная задержка и ограничения на Российской стороне. Через пункт пропуска в ДНР с наличием российского паспорта пройти можно легко. Никаких очередей, пропускают быстро, единственное чем интересуются, посмотрев паспорт РФ – это цель поездки.

   Интересен местный слэнг. Пункт пропуска со стороны РФ называют «низ», со стороны ДНР «верх». Ты словно идёшь снизу-вверх. Что-то в этом есть. Не буду описывать весь процесс прохождения границы «внизу», это несколько муторно, очень бюрократично, но при определённом жизненном опыте вполне возможно, и даже несколько смешно по результату. Опишу только два разговора с капитаном пограничной службы со стороны России.

   Когда на паспортном контроле я предъявил документы, паспорт РФ, удостоверение военкора от газеты и аккредитацию, подписанную полковником Басуриным, который в то время возглавлял в министерстве информации штаб по работе с прессой, капитан сказал:

    - Извините пропустить не могу.

    - Почему?

    - Потому что все журналисты должны получить разрешение в Москве, в специальном центре от руководителя Голиковой.

    - А зачем? Вот паспорт, вот аккредитация, вот удостоверение. Что за бред?

    - Да я понимаю, но ничего поделать не могу, у меня приказ.

    - А что делать то?

    Капитан оказался нормальным парнем и дал дельный совет:

    - Слушайте, у вас есть знакомые в Донецке, лучше юрлицо какое-нибудь?

    - Найду.

    - Тогда пусть они вам вышлют договор, трудовое соглашение, что они вас типа приглашают на работу. Можно даже ксерокопию. Тогда без проблем.

     - Юридическим консультантом пойдёт? У меня диплом с собой на всякий случай есть.

     - Отлично, пойдёт.

  Часа два в гостинице ушло на получение бланка договора, заполнение, и изготовление ксерокопий. И ровно через два часа, запрятав все документы журналиста, я протягивал тому же капитану паспорт, диплом, и ксерокопию трудового соглашения, где меня приглашала некая донецкая фирма в разгар войны поработать юрисконсулом.

     - Ну вот, - сказал капитан, - другое дело. Удачи вам!

     - Спасибо, капитан.

  Расстались мы дружески, без претензий, я пошёл пешком в ДНР работать «юристом», а капитан остался на посту, охранять границу Российской Федерации, пока ещё пролегающую здесь.

   Границу эту я пересёк вместе с огромным числом возвращающихся дончан. То есть, поток людей в ДНР обратно сейчас многократно превосходит число беженцев из. Люди начинают верить, что это теперь очень надолго, а скорее всего и навсегда. Это радует.

   От границы в Донецк вёз таксист. Ну таксисты – это каста особая (ещё Колчак запрещал трогать), они были и будут всегда и везде, где есть дорога, машина и бензин. Если вдруг когда-нибудь появится дорога на тот свет, то, наверняка, там внизу и вверху будут стоять таксисты, и принимать монеты изо рта. 

   По пути подвёз двух девушек в Амвросиевку, они помогли при переходе через границу и дали позвонить со своего телефона в Россию. Российская связь перестала работать сразу после перехода границы, но дончане, надо отдать должное, легко дают позвонить, причём будут ждать столько сколько надо, пока не дозвонишься. Относятся очень внимательно, никаких вопросов, надо –значит надо.

   С таксистом разговорились по пути, хотя сначала он отнесся настороженно. Потом разговорились. Конечно, про войну, о чём ещё. Зять у него воевал. Был ранен. Потом ловил «глэчиков», тоже местный языковой колорит. «Глэки» или «глэчики» изначально обозначали глиняные горшочки, кринки, для молока. После использования их переворачивали и вешали сушить на колья вверх дном. Возможно это перевёртывание и послужило причиной почему так стали называть предателей, которые продолжали жить на Донбассе, но служили врагу, той стороне. Они сообщали нацбатам и ВСУ дислокацию расположений ополченцев, то есть давали координаты для обстрелов. Таких отлавливали сами дончане и, понятно, сильно не церемонились.

  Спросил его, откуда берёте информацию обо всём. И вот что он мне ответил, помню дословно: «Знаешь, что я тебе скажу, всё что говорят про войну по российскому телевидению – всё стопроцентная правда, ни слова вранья». Вот мнение простого таксиста. И это очень важно. И это очень нужно знать нам России. Люди восемь лет живут войной и врать не приучены.

  Дороги сильно разбиты, потом кусочек новой. Таксист говорит, мол, здесь министр проезжал на джипе, колесо оторвал и потом сразу починили. Но не всю, кусок дороги, там, где колесо слетело. Ну это дело нам знакомое. Хотя, конечно, тут ещё очень много работы. Но это после. Сначала – победа, раз и навсегда. Здесь это понимает каждый.

  Утром поехал в штаб Министерства информации ДНР на встречу с Басуриным Эдуардом Александровичем. Остановился у кафе «Сепар», где погиб первый глава ДНР Захарченко. Постоял у этого места, просто постоял, помолчал.

  Набрал телефон Басурина, куда подойти - спрашиваю. У него была подготовка к пресс-конференции, но он, несмотря на это, вышел на крыльцо и говорит: «Вижу вас, голову на 180 поверните», смотрю стоит – машет рукой, сюда, мол. Человек значимый, занятой, а уделил время незнакомому совсем журналисту. Вроде и маленькая деталь, но это тоже всё о том же, о людях, о войне. Это достойно уважения и подражания. Вот почему «верх».

 На пресс-конференции, которую в России показывают в ежедневном режиме по всем главным каналам, Эдуард Александрович сухо, по-военному доложил обстановку на фронтах. После этого переговорили очень быстро. Он объяснил, что нужно ехать в действующий штаб и там уже брать направление в часть. Ну это уже детали.

  Дима Майдиков, секретарь одной из первичных организаций общественного движения «Донецкая республика» помог связаться с людьми, которые подвезут, но нужно скинуть по электронке документы. Это тоже понятно и разумно. Про движение «Донецкая республика» напишу подробнее потом. Это достойно отдельной статьи. Сейчас они помогают беженцам из Мариуполя, и других районов ДНР.

   Работы здесь очень много, даже повторюсь - здесь очень, очень, очень много работы. Когда закончится война, нужно ехать и помогать – строить новое, выстраданное государство. Вот цель достойная всех неравнодушных людей в России.

  P.S. Информация.

  Мы так часто употребляем это слово, никогда не понимая его истинного значения. А ведь мы, на самом деле, получаем не информацию, а сообщение о событии. Сообщение поступает в информационную машину – человек. Эта информационная машина состоит из «базы данных» и «базы знаний». «База знаний» - это все полученные человеком навыки, знания, инстинкты, заложенные в нас от наших предков, через ДНК. «База данных» - это все навыки, знания, инстинкты, полученные нами при жизни через воспитание, обучение и общение внутри своего народа, через язык, в нашем случае – русский. Это важно. Сравнительный анализ этого сообщения, между базой данных и базой знаний, и есть информация-знание, которое остаётся внутри нас и пополняет «базу данных» в виде новых смыслов. А смыслы определяется в первую очередь языком и совестью на нашем примитивном человеческом уровне. Точно такие же процессы происходят на уровне планеты, солнечной системы и до безконечности. Я намеренно меняю приставку «бес», на более правильную «без». И все эти процессы непрерывно связаны от каждого человека до человечества, и от человечества до вселенной.

  Информация подобна ноте. Ноту можно изобразить, но передать нельзя. Она живёт пока звучит. То же и с информацией. Это не статика. Это процесс. Она появляется в процессе сравнения «базы данных» с «базой знаний» и рождает смыслы.

   (Более профессионально всё это было сформулировано академиком А.О. Поляковым, и его соавтором, гениальным пьяницей   В.М. Лачиновым в книге «Информодинамика» в Санкт-Петербурге в 1999 г. издательство Политехнического университета)

  Поэтому любая война – это война за те смыслы, которые останутся после нас в наших детях и во вселенной. Безопасность, территории, экономика – это, конечно важно, но это всего лишь поводы.

               Беженцы из Мариуполя. Донецк, день второй.

  Чтобы взять интервью у беженцев приходится пройти массу согласований, от районных властей, вплоть до мэра города. Поначалу это кажется излишней бюрократией, но потом понимаешь, что бюрократия на войне – это мера безопасности. Пусть даже, на первый взгляд, чрезмерная.

   После окончательного согласования получаем доступ в тридцать первую школу, где и расселили беженцев из Мариуполя. Просторные классы, мебель убрана, на полу матрацы, чемоданы, сумки. На матрацах, на полу сидят, лежат дети, взрослые, группами, семьями.

   Проходим, знакомимся, через некоторое время люди уже не стесняются, рассказывают, как всё началось, как выбирались, что пережили. Тут лучше дословно.

              Вика Синельникова и братик Аким

  Красивая, улыбчивая девушка, четырнадцати лет, с братом, четырёхлетним Акимом на коленях:

  - Меня зовут Вика, я хочу рассказать о том, когда было самое страшное. Это было 20, 21, 22 марта. В наш дом стало прилетать очень много снарядов, и в подвале, где мы сидели всё тряслось. Потом, через день, мы стали собираться. Взяли только документы, немного вещей, папа привязал Акима себе на грудь, и мы стали выбираться. Самое что я запомнила, это улицы, здания все разгромлены, моя любимая десятая школа. С одной стороны, танк, с другой только пыль, повалены столбы, деревья. Где-то рядом пехота, грады стреляют, танки, а мы вчетвером, и с нами ещё кум был. Я думала, что уже всё, но нас приютили люди.

  - А кто?

  - Да просто люди, мариупольцы. Дали чай. Ой, какой вкусный был персиковый чай! А через день стали выходить. Кум вышел посмотрел, там тоже люди собрались, человек тридцать. Ну и мы пошли, а никто не понимал куда идти, некоторые в одну сторону, некоторые в другую, но потом все собрались и пошли на ДК (дворец культуры).

   Вика рассказывала о страшных днях, событиях, а с лица у неё не сходила улыбка. Я спросил:

  - Я гляжу ты уже веселее сейчас? А как ты своё будущее представляешь?

  - Ну, новые друзья, новая школа. Я раньше была Тхэквондисткой, у меня синий пояс. И только недавно приехала с Винницы, с медалями, 14 февраля. И я готовилась к другим соревнованиям в Харькове. «Белый медведь» - мои любимые соревнования. А тут, даже с тренером попрощаться не успела.

  -  А серьёзный вопрос можно?

  - Да.

  - Ты представляешь, что такого государства, как Украина, больше не будет?

 - Да представляю. Я как-то нейтрально к этому вопросу отношусь. Ну не будет. В этом же не люди виноваты, а само правительство.

  - А кто ты считаешь виноват?

 - Ну русских людей я не винила, не считала, что они виноваты. Они сами не хотят войны, и украинцев не винила. Люди все не хотят войны. Сначала думала, что Зеленский сможет, ну вытянет как-то. Не будет таких разрух. Но потом я огорчилась о Зеленском. Не думаю, что юморист сможет поднять страну.

   Обращаюсь к Акиму:

- Ну а ты, брат-Аким, что скажешь?

- А, он не может разговаривать. Всё молчит.

 Смотрю на сестру с братом. Очень красивые дети. Сестра общительная, улыбчивая спортсменка, тхэквондо, синий пояс. А брат Аким, рождённый во время войны и живший только во время войны, молчит. Нечего ему нам сказать пока. Пусть растёт. Дай им Бог!

           Елена, прихожанка храма архангела Михаила.

 - С Мариуполя я вышла чудом, говорю для всех, Божья матерь вывела, царица небесная. Когда война, говорят, кажется, что это какое-то недоразумение. Но когда бомбят и горят дома… Большое спасибо мужчинам у которых семьи. Они первыми вышли на связь с чеченцами. И они распространили вот эту новость, что у которых дети можете выходить.

- А как это было?

- Они внушили нам такую уверенность, что можно идти.

- А до этого боялись?

- Мы всех боялись, хоть украинских, хоть русских. Это ж под пулями, и стреляли не только пулями, и тяжёлая артиллерия. И когда эти мужчины, отцы пришли и сказали, что можно выйти, то даже сначала и не верили. А потом собрались все и пошли.

- Как вас встретили?

- Мы вышли и стали кричать. И подошёл командир какой-то, чеченец. Он сказал: «Не плачьте, сейчас всех поднимем, выведем». Им очень большая благодарность, мы им поверили и вышли.

- Как вас зовут?

- Лена. Я прихожанка храма архангела Михаила. И это тоже помогло. Вера помогла выйти и спастись. Страшно подумать, что где-то сейчас кишки бы висели. Благодарю и ребят этих молодых, у которых семьи и дети, которые не испугались, вышли сами, связались с чеченцами и нас вывели. Они все настоящие мужчины. 

                      Екатерина Фурсенко и её семья.

-  Мы с детьми проживали на Восточном, на Станиславского 204. Когда всё началось, мы всё побросали и переехали на съёмную квартиру, ближе к центру, думали отсидимся, как всегда по окраинам отстреляются и всё. А не тут то было. 3 марта прямое попадание в дом и в нашу машину. Страшно было, мы все спустились в подвал. Остальные дни, как в тумане. В темноте, пытались как-то найти еды, потому что убежали, как были, только с документами и два маленьких чемодана.

-  А как вышли? Были коридоры?

- Нет, никаких коридоров. Раз приехала милиция, говорят будем вас вывозить.

- Какая милиция?

- Украинская. Вывезли четырёх человек, а куда никто не знает. И больше никого, никаких коридоров, ничего. Спасибо муж у меня смелый, не боялся выходил под обстрелами за водой, за едой. (Муж, за кадром – «Как не боялся, все боялись»). Воды не было, они спускались к морю под обстрелами. Там парни погибали, которые за водой бежали.

- Как же вы всё-таки вышли? На машинах?

- Нет, мы шли пешком, за час дошли до площади и попали под перестрелку, там из всего стреляли. Пехота из автоматов и танки. А подъезды все были закрыты. Мы спрятались в развалинах, в углу каком-то, детей уложили и накрыли собой, как могли. Через час где-то потише стало, мы выскочили побежали, а нас люди из бомбоубежища увидели, к себе затащили. Помогли, детей напоили чаем, накормили, коечку детям отвели. Спасибо им большое. Мы поспали в тепле, а мужчины наши в коридорах на холоде, всю ночь. Встали в шесть, попробовали выйти, а там опять бой. Потом позже увидели колонна идёт, мы к ним пристроились, аж впереди колонны бежали, вещей то почти не было. Потом по Строителей бегом, а там мины везде. У меня ребёнок до сих пор иногда кричит: «Мама, мины» и на руки прыгает. А кругом взрывы, стрельба, грады бьют, а куда не поймём. Ну там люди показывают – туда бегите. Выбежали к кадыровцам, они нас укрыли, вот никогда бы не подумала. Нас ими пугали, а они нас вытаскивали, принимали, спасали. Нет они, ребята – молодцы. Показали куда дальше, а вокруг опять мины, грады, стрельба. А мы шли и шли.

  И ещё Катя отдельно записала благодарность кадыровцам. Вот дословно:

 - Ребята-кадыровцы, спасибо вам огромное, честно. Мы очень рады были вас увидеть. Мы раньше боялись вас, а когда увидели, вы все на нас такими глазами смотрели… направляли нас, идите туда, туда. А мы с дочкой только повторяли спасибо вам, спасибо, спасибо… и в глазах у них никакой жестокости там, ненависти, как нам рассказывали… ничего такого. Спасибо вам огромное, за детей, за то, что мы выжили…

  - Скажи это от кого?

  - От Екатерины Фурсенко, и от всей семьи Фурсенко.

   Татьяна Бондарчук – Спасибо всем нашим, советским…

- Я из Мариуполя. Двадцать четвёртого они начали стрелять, наши родные, украинские, даже не знаю, как их назвать – фашисты, нет есть другое слово, хуже… да – нацисты. Они начали нас расстреливать, по нашим, по домам из пушек. Наш дом находится на Владимирской, 30. Вот не плакала, а сейчас… там очень много трупов было на улицах, а я в доме была. Потом заходит их вояка, говорит: «Вам коридор сделали, идите». Мы вышли на улицу, стали собираться, вдруг мужик прибегает, говорит: «Уберите белые повязки, флаги, я шёл меня мордой в землю положили, и дулом пистолета по голове, за флажок белый». Потом люди всё-таки пошли – их обстреляли. Это было двадцать шестого марта. Потом всё-таки как-то сделали коридор небольшой мы пошли. Проспект Победы был полностью разбит, ямы, провода… это жуть, это страшно.

 Так вот, когда мы добежали уже до пятьдесят шестого дома, Морской бульвар, там стояли ребята, с повязками белыми и без повязок, но я сразу увидела, что это были дэнээровцы. И они говорят: «Вы уже не бойтесь, бегите туда, к «Орлёнку». Я аж обрадовалась, - Что ж вы так долго идёте, мы уже не можем…

  Тут Татьяна всхлипнула, и продолжила:

- Нас бьют, а вы тут сидите. А они – Не бойтесь, всё уже… сейчас дальше пойдём. Вы туда бегите, там наши.

- Ну мы побежали, нас четверо было. И сверху по нам очереди, бах, бах, то ли из танка, то ли… Добежали, там нас опять дэнээровцы встретили и показали куда дальше бежать. Мы дошли, там встретили уже своих знакомых. Их из танка расстреливали укропы, сверху. Женщине руку оторвало, перемотали и дальше. И вот они бежали, а укропы прямо, нагло обстреливали, видели же, что гражданские. Потом нас машина подвезла, потому что сын уже никакой, у мужа инсульт. А я, когда обернулась увидела горел наш Мариуполь, и восточный, и ленинградский, и левый берег, там было чёрное-чёрное небо, и красное-красное солнце… Я не забуду никогда.  Потом мы добежали, и там были уже все наши - советские.

 Она так и сказала «советские», и здесь уже улыбнулась на этом слове «советские». Как всё-таки сильно в нас осталось это понятие, если наши, то советские. И напоследок она сказала, как бы отвечая кому-то невидимому:

 - Вот не верьте, что в нас стреляли русские. Русские в нас не стреляли. Стреляли укропы, мы на своей шкуре испытали.

 P.S. Память.

 «… там уже были все наши - советские» Память Татьяны определила, что если наши, то советские. Если информация – это процесс, то память – это своеобразная упаковка информации. Воспитание Татьяны, образование, язык, все её смыслы выдали аксиому «все наши - советские». Так работает память.

          Пишу стихами: убили Юру,
                                                                      Наташу, Лену, Любовь, Марию,
                                                                      Живые с мёртвыми, мы де-юре,
                                                                      Чуть больше года уже Россия.
                                                                      Пишу под лампой, покуда светит,
                                                                      Безумно утро и ночь бессонна,
                                                                      От артобстрела погибли дети,
                                                               Матвей трёх лет и шести Илона.
                                                                Кусты малины и ежевики,
                                                               Деревья, травы - здесь всё мишени,
                                                               Разрушен «Градами» дом у Вики,
                                                               И у ближайшей соседки Жени.
                                                                 Но вместе с этим, гоня тревоги,
                                                                      И отвергая свои сомненья,
                                                                      Мы чиним крыши, ещё дороги,
                                                                      Справляем свадьбы и дни рожденья.

                                                                                  (Инна Кучерова)

                           Мариуполь. Выезд первый.

    Выезд журналистов из Донецка происходит довольно организованно. Вечером подаёшь заявку, утром приходишь к зданию пресс службы ДНР на Университетскую 7, и выезжаешь. Журналистов собирают в группы, не более пяти машин, чтоб не создавать больших и заметных колон, прикрепляют к каждой группе старшего (вооружённого бойца от пресс службы). Разбившись по машинам, мы выезжаем. Этим утром получилось две колоны. Мы поехали на Мариуполь, вторая группа под Ясиноватую. Всего журналистов набралось человек 20-30. Точно сказать трудно. В основном, конечно, наши, отечественные, плюс два француза, два индуса, итальянец и американец. Может кто-то ещё, точно не знаю, но эти точно. С нами поехали французы и итальянец, остальные на Ясиноватую. С машинами история такая, у некоторых есть свои собственные, некоторые нанимают местных водителей вместе с машиной. У кого нет никаких машин ни своих, ни наёмных распределяются по свободным местам. Журналисты – народ достаточно дружный, и в плане помощи отзывчивый. У кого есть свободные места предлагают, так что безлошадными никто не остаётся.

  Нашего сопровождающего зовут Костя. Хороший парень. Его задача сберечь группу, чтоб не дай бог, потери или ранения. При входе в Мариуполь сразу предупреждает основная опасность снайперы и мины. Журналисты – как дети, стараются старшего не слушать, норовят разбежаться кто куда. Он терпеливо всех одёргивает, опять собирает вместе в одном направлении. А мы, как тараканы, опять разбегаемся.               

  Я вхожу в группу на Мариуполь и в машину с Дарьей Асламовой из «Царьграда» и Никитой Цицаги из «news.ru». Здесь, когда знакомятся так и представляются – именем и газетой. Я теперь Иван Материк. Даша – журналист опытный, в журналистике с начала девяностых. Прошла все возможные горячие точки – Чечня, Югославия, Ирак, Сирия, теперь здесь. На вопрос сравнения Мариуполя с Багдадом отвечает, что вещи совершенно разные. Из Багдада мирные сразу разбежались, их никто не держал, да и по вооружению и по подготовке бойцов Багдад с Мариуполем рядом не стоял. Там было в основном стрелковое - наши «калаши» и пулемёты, а из тяжёлого тоже старая советская артиллерия, да и не такая уж и тяжёлая, как здесь, ни «градов», ни «буков», ни «точек М». И брали американцы Багдад полтора месяца. Сначала утюжили издалека и вошли в уже почти пустой, сдавшийся город.

  Наши чистят квартал за кварталом. Конечно, и авиация долбит, и артиллерия, но всё же стараются, чтоб меньше жертв среди мирных. Когда я читаю сообщения от своих знакомых на западе, или на Украине, то там у всех есть одна, сильно прокачанная их СМИ мысль – наши военные выполняют приказ командования убивать мирных жителей. То есть гибель мирных жителей – это следствие прямого указа Путина. И ты хоть кол на голове теши, они от этого не откажутся. Я им пытаюсь донести, что именно наши потери и есть следствие приказа Путина беречь, по возможности, мирных, не допустить массовых жертв.  Но они есть, конечно, есть невозможно без этого. Это больно, это страшно и это неотвратимо. Я говорил с выжившими и последний вопрос был: «Обида есть?», некоторые отворачивались, но многие говорили: «Какая обида? Слава богу выжили». Спрашивали – откуда я, когда узнавали, что из Краснодара, многие начинали вспоминать, как ездили с друзьями на море ещё в советское время. Те, кто выходит криком кричат – нас там убивали, нас расстреливали из танков и пулемётов. Всегда спрашиваю: «Кто именно расстреливал?» и все отвечают – нацики, «Азов», «Айдар». Одна женщина из беженцев, ещё в Донецке, в тридцать первой школе кричала: «Когда вам говорят, что русские стреляют не верьте, это укропы нас стреляют…». Здесь то же самое. Посмотрите записи на пропускном пункте комендатуры. Я ничего не меняю, ничего не подтасовываю, как снял, так и выкладываю. Отчасти и в силу своей компьютерной тупости. Не умею я работать с видео файлами. Не осилил ещё эти программы.

  По пути несколько раз останавливаемся. Опытная Даша удерживает, когда я хотел сходить по малой нужде в лесок на обочину. Нельзя, говорит, мину можно поймать. Нужно только на развилку, где просёлок. Идём по очереди, сначала женщины, потом мы.

  По пути множество объектов, раскрашенных в жёвтно-блокитный. Красят всё подряд, противотанковые ежи, перила на мосту, остановки. Как будто понимают, что ненадолго и само утверждаются через раскраски.

 Идём колонной, на блокпостах без задержек, видимо Костя по рации рулит. По пути огромная очередь машин в сторону Донецка. Беженцы. Почти на всех машинах надписи «Дети» и «Люди». Некоторые машины с пулевыми отверстиями. На некоторых вместо стёкол пластик. Очередь несколько километров. Рядом пункты для оказания медицинской помощи, склады с гумманитаркой. На пропускном проверяют документы, ищут нациков и ВСУшников.

  Въезжаем на окраину Мариуполя. Здесь пропускной пункт комендатуры ДНР. Костя подходит к начальнику пункта, и они согласовывают наш маршрут. Не то чтобы сильно согласовывают, просто определяются куда безопасно пройти. Дают два направления на выбор, туда («до белого бусика») около километра или туда, тоже около километра. После короткого совещания и привычного инструктажа – не разбегаться и беречься, выбираем направление к «бусику», и сразу начинаем разбегаться и не беречься. Костя, как пионервожатый, весь день стремиться придать нашей банде, хоть какую-то видимость приличного отряда. Канонада гремит постоянно, то дальше, то ближе, но к нам не прилетает. Входим в первый квартал. Ветер носит пластик, дома обгорелые разрушенные, окна выбиты, во дворе сгоревшие машины, следы костров и посуда – видно, что готовили еду. Передать это трудно, тяжело. Луше посмотреть фотографии. Хотя лучше этого никогда не видеть.

  У одного подъезда первый житель. Зовут Валера. Они здесь с женой одни на весь дом. Сначала сидели в подвале на заводе. Говорит там и вода была и еда. Держал их «Азов», сначала никуда не выпускали, а потом, дня три назад, те же «азовцы» пришли, сказали – идите куда хотите. И они ушли. Вернулись домой. Воду и еду привозят наши военные, Валера забирает и раздаёт тем немногим, что ещё есть в соседних домах. На вопрос «Обида есть?» отвечает «Да какая обида, вот она обида» разводит руки и показывает обгоревшие и разрушенные дома. Потом я говорил и с другими оставшимися жителями этого квартала. Обиды не видел, но видел, что люди потеряны. Они не понимают, как жить дальше. Они не понимают, как жить сейчас. Не объяснишь им, что идёт слом мирового порядка, что Россия вынуждена воевать, что причины войны не в нас, и даже не в купленной с потрохами Украине. Что это вековечная война Запада на окончательное уничтожение русского мира, России. У них огромное человеческое горя. И когда они говорят – «как жить дальше» это не о потере дома и имущества, хотя и это, конечно, есть. Это о смыслах. Несколько недель под взрывами, на грани смерти, многие без воды и еды, напуганные украинской пропагандой, что выходить к русским нельзя, там их сразу в лагеря, если не кончат на месте, они всё же идут, уже, как обречённые, доведённые до крайности и удивляются, что их встречают, кормят, лечат и отправляют туда где просто тепло, есть вода и еда, и где не стреляют.

  Поделился с Валерой сигаретами (надо было больше взять), идём дальше. У другого дома пожилая пара, разговорились. Спрашиваю – расскажите, как укрылись, как выжили. Мужчина улыбается и даже шутит: «Прекрасно всё, замечательно, как на курортах Крыма, в Крыму такого нет» и показывает рукой вокруг. Рядом щенок резвится, хвостиком машет. Спрашиваю – ваш, нет говорит прибился, играет всё время, а корм не ест. Показывает, набирает в руку собачий корм, который здесь же у подъезда лежит. Протягивает щенку, тот прыгает на руку, корм нюхает и отскакивает, потом опять к руке, но корм не ест. Маленький, голодный, а не ест. Спрашиваю, как зовут, мужчина говорит: «Не знаю, я Петрухой его зову». Спрашивает откуда я, отвечаю, он сразу вспоминает, как с друзьями одноклассниками отдыхали ещё при союзе на море в Краснодарском края. Как хорошо было, как дёшево и душевно. У меня нет розовых очков по поводу своей страны, и я отвечаю, что уже давно не дёшево и не душевно. И невольно думаю, а разве можно продолжать так жить, как мы живём сейчас, неужели нужно довести и свою страну до взрывов, выстрелов и убийств, чтобы понять простую вещь – так дальше жить нельзя. Во вранье и взятках. Здесь вот отлавливают нациков и конец их печален, а я бы вывел в чисто поле половину наших чиновников, судей, прокуроров и прочую, ненужную в хозяйстве утварь, куда-нибудь под Темрюком и … Нельзя даже писать, сочтут за экстремизм. Здесь, в Мариуполе, очень видно цену за продажность и предательство. Цена эта – смерть.

   Идём дальше. Вокруг страшные картины войны – неразорвавшиеся снаряды, мины, труп, прикрытый ковриком и придавленный осколками блока, бейсболка с надписью USA, брошенный на скамейке телефон и секундомер, с застывшими стрелками. Секундомер беру на память, как символ остановившегося времени. Телефон оставляю, хотя и не верю, что найдётся хозяин. Заходим в подъезд, здесь был офис соцзащиты. На столе недопитый дорогой коньяк, бутылки из-под шампанского, коробка из-под конфет. Кому война…

   Канонада усиливается и Костя начинает опять собирать наш разбежавшийся отряд, и выводить к блок посту. Туда выходят беженцы из Мариуполя. Потерянные, голодные, злые, отчаявшиеся.

   Один из первых Владимир Серпин, молодой ещё мужчина с семьёй. Не стесняясь камер, кричит от злобы и бессилия - «Мы месяц сидели в подвалах, в бомжатниках, ни поесть, ни попить. В двенадцатиэтажках сплошь снайперы, и лупят, лупят, из автоматов, пулемётов, гранатомётов. Или «Азов» или «Айдар», но скорее «Азов», там их база рядом. Идёт мужик, что-то им не понравилось – завалили и прикладом по рёбрам, по яйцам. Пацан бежит в магазин – тупо расстреливают, а там ни еды, ни воды… Люди ехали в эвакуацию на машине, их из пулемёта, водителя насмерть сразу, там ещё женщина была, непонятно убили или ранили… Если кто с флагом белым, сразу стреляют, мол, сдаются… Пешком ещё кое-как, машиной нет… Прибежали потому что здесь наши… Хотелось бы пожрать просто, попить, побриться, да просто голову в порядок привести, ведь месяц… месяц… с ума уже сходили…»

   Потом появляется семья муж с женой и детьми, сын и дочь. Впереди толкают инвалидную коляску с бабулей. Вроде обычная здесь картина. Останавливаются у блокпоста и вдруг крик – «Мама! Господи…» и вся родня вокруг, и кричат, кричат. Бабушка умерла только что, тут прямо на блокпосту. Сразу убираю камеру… нельзя это уже снимать. Потом вдруг самый младший, лет десять-двенадцать, кричит – «Пульс есть». Гляжу, а он руку на шею положил и прямо на меня смотрит и кричит: «Подойдите, посмотрите». Подхожу, кладу руку на шею, я не медик, мне понять трудно, но то ли на самом деле чувствуется, то ли так сильно хочется, но вроде, действительно есть слабые толчки. Говорю: «Вроде есть… слабый очень», подбегает ещё военный, пробует, говорит – нет нету. Потом мальчик опять, потом я… вроде есть. Девушка на белой машине, Юля, она здесь ждёт своих и пока ждёт отвозит раненых и немощных к следующему блокпосту, там медпункт. С сыном бабули затаскиваем её в машину. Она ещё тёплая, ноги гнутся. И тут вдруг какая-то бабка, от блокпоста, кричит подождите деда моего. А парень, который в машине мамку держит, в шоке, ничего не понимает и просто выполняет команды. Он вылазит из машины и бежит к тому, деду. Я кричу: «Стой, назад», он останавливается и бежит назад, и опять садится в машину. Нужно, чтобы ещё кто-то поехал, а семья тоже в ступоре. Я беру за руку их старшую и сажаю в машину. Уезжают.

    Машина уходит вниз по дороге, а следом из города вылетает БТР, сверху накрытый какими-то баулами, чемоданами, как махновская тачанка. А поверх этого вроде лежит голая женщина. Всматриваюсь, нет, манекен раздетый из дамского магазина. На скорости улетает вниз, вслед за машиной с бабулей и сыном. Нелепости войны…

  Минут через десять возвращается Юля. Спрашиваю – как? Не знаю, - говорит, - надеюсь выживет. Я её прошу рассказать о себе. Она говорит, что сама из Мариуполя, ждёт здесь своих. Хотят отца уговорить идти, а он очень слабый. Рассказывает ту же вечную и страшную Мариупольскую историю. Как прятались, как спасались. И вдруг вскакивает, кричит «Мама!». Гляжу – женщина, пожилого возраста с чемоданом каталкой идёт и ревёт. Юля – Где папа? Она говорит, - Не идёт. Тут, говорит, умру, вы идите. И вдруг начинает кричать – «Я вас всех ненавижу… За что?! За что?!... Ничего не осталось». Подскочили французы-репортёры снимают. Им нужна эта ненависть. Потом у них там покажут, как они ненавидят русских. Хочется их спросить – А вы не понимаете, что это вы всё устроили? Именно вы, вместе с другими такими же. А вы не думаете, что через несколько лет ваш Париж, также бежать будет, через наши блокпосты. Но я не спрашиваю. Бесполезно – это раз. А во-вторых, они тоже с нами здесь ходят и тоже могут мину поймать, или снайпера. И мне с ними ещё снова выезжать. Но вопрос этот у меня есть, и я его когда-нибудь задам. Но не сейчас.

  Потом сижу с ребятами с блокпоста, курим разговариваем. О том, о сём. Подходит мужчина, беженец, протягивает документы в них купюра двести гривен. Ополченец протягивает деньги обратно: «Забери». Потом отводит его в комнату, тот снимает свитер. Беглый осмотр – наколок нет. Задирает штанины, тоже ничего – проходи.

  Уже вечереет. Собираются наши. Последним подходит белый минивэн с оператором, тоже отвозили беженцев вниз, к следующему блокпосту. Пора ехать.

  Едем уже в темноте и вдруг снег, метель, очень крупный снег и ветер. Видимость почти нулевая. И так почти до Донецка. Вспоминается «Метель» Пушкина. Основная идея повести – то что жизнь людская подчиняется року и судьбой управляют тайные силы, способные нарушить любые планы, изменить ход событий.

 Города Мариуполя почти нет. Надо будет строить новый. На том же месте. 

                          Мариуполь. Выезд второй.

    И снова в Мариуполь. По версии епископа Екатеринославского и таганрогского Феодосия, название города произошло от имени матери божией Марии. По другой версии (историк Г. И. Тимашевский) название дали в честь вдовы императора Павла I, Марии Фёдоровны. Императора убили заговорщики-гвардейцы, при прямом участии и подстрекательстве британского посла Лорда Уитворта. «Англичанка гадит» давно и везде, и не только в России. Недаром говорят – «если утром два старых, добрых соседа поссорились, значит вчера вечером к одному из них заходил англичанин».

  В этот раз старшим едет боец Степан, позывной «Дикий». Дикого ничего в нём нет. Разве что он, часто и умело матерится. В наших условиях это совсем не дикость, а колорит. Тоже очень хороший парень.

  Опять группа из пяти машин. Перед Мариуполем останавливаемся, одеваем доспехи. Потом разделяемся две машины уходят в одну сторону, наши три в другую.

  Прямо над нашими головами пролетает стая «крокодилов» МИ-24. Стёпа привычно комментирует: «Низко летят к дождю».

  Въезжаем на парковку ТЦ «Метро». Здесь очень много людей, несколько тысяч. Стоят в очереди к центру оказания помощи – медицина, продукты, регистрация.

  Подхожу к людям, стоящим в очереди, разговариваю. Очереди огромные, на руках пишут номера, мне называли номер 1723. Одна женщина согласна дать интервью, зовут Наташа Шишман. У неё номер 765, это отдельно для инвалидов.

  Говорит, что многие не могут сами прийти, потому что многие очень больны, парализованы, ранены, вытирает слёзы… много стариков. Говорит, что военные относились очень хорошо, просили освободить квартиры, потому что это опасно. Ждём, когда освободят наш район и к нам придёт гуманитарная помощь. Передаёт привет родственникам Чеботарёвым в Волгограде. Дочка Валечка, уехала в Харьков, связи нет, если вдруг увидит интервью или прочитает, то пусть знает, что мы живы. Скоро нам дадут карточки, и мы сможем позвонить…

  Пока брал интервью у Наташи, с нашими французами случился казус. Спрашивают у Стёпы Дикого – «Можно дрон запустить?» Он – «Можно, только если его… шлёпнут, я не виноват». Запускают, дрон поднимается метра на четыре и зависает, команды не слушает, висит, глаза пучит, и работать не собирается. Видимо наши глушат связь с дронами наглухо. Группа стоит думает, что теперь делать. Если ждать пока зарядка закончится весь день пройдёт и французов здесь не оставишь одних. Подгоняют под дрон машину, оператор залазит и пробует руками достать, не достаёт, машет, машет и вдруг дрон, неведомо каким путём врубается в ситуацию и начинает медленно опускаться, прямо в руки французу. Жаль снять не успел. Хороший был момент, весёлый.

  После едем в Мариупольскую больницу. Народу внутри и вокруг тоже много. Поднимаюсь на третий этаж и тут мне везёт – беру интервью у старшей медсестры Татьяны Георгиевны Гуриной. Она очень устала, сначала отказывается, видно, что человек измотан. Уговорил. И я очень хочу, чтобы все знали таких людей. Это очень большие люди. Они уже месяц здесь живут не выезжая. Огромная нехватка во всём, а главное персонал и лекарства. Посмотрите, как устала эта женщина. Прошу наше министерство Здравоохранения – помогите. Обращаюсь к нашим врачам. Если кто имеет возможность приезжайте. Здесь нужны ваши руки и сердца.

   Хирург занят всегда. Прямо в палате штопает мужику ногу. Мужик стонет. Через открытую дверь делаю снимок. Уже не спрашиваю разрешения. Это нужно видеть.

    Эта больница осталась одна на весь город. Везут раненных, больных, рожениц, везут всех. Света нет, работает генератор и только на операционную. Операции идут постоянно. Нужны лекарства. Нужны санитарки, медсёстры, врачи – нужны все. Привезли всех рожениц из роддома, с перебитыми ногами, руками. Но все рожают, сначала одни девочки рождались, а вот последние все мальчики, три пацана.

   Вот, показывает, - выписываются. Идёт мужчина, за ним женщина с ребёнком. Анатолий Бадуленко, жена Лидия Павловна. Родился мальчик, назвали Володя. Жена говорит вес около четырёх кг. Теперь внимание – это восьмой ребёнок в семье. ВОСЬМОЙ!!!

  Живут в Мариуполе, Новосёловка ул. Халтурина 23 недалеко от церкви. Это тоже для тех, кто хочет и может помочь.

   Недалеко от больницы стоит военная машина, вокруг ополченцы. Подхожу, знакомимся. Ребята весёлые, с удовольствием общаются, шутят, разрешают снимать.

    Самой колоритный ополченец Дима, позывной - «Лис». Говорит: «Мы победим, потому что за нами правда» и ещё – «С нами Бог и Россия». Показывает трофей – боевой нож с гравировкой, с одной стороны «Айдар» с другой «Макс». Спрашиваю – как добыл? Привычно закатывает глаза и говорит: «В тяжёлом, неравном бою… их было семеро…» и смеётся. 

   Знакомимся с другими ребятами. Все на позитиве. Говорят то же самое – мы победим. Если надо и до Львова дойдём, и до Берлина. Да и до Вашингтона, если прикажут.

   Идём дальше, разрушения, конечно огромные. Здания разбиты, внутри кафе, магазинов пустые полки, разбитые окна.

    Подходит старый, больной дедушка с палкой, рядом два тяжёлых пакета. Просит: «Отвезите до дома, сынки. Там бабка совсем больная, умрёт, я вот помощь взял, а не донесу». На нас броники и каски, и местные принимают нас за какую-никакую военную власть. Даже надпись «Пресса» не влияет. Нам, по идее отлучаться нельзя, но Дикий ушёл с группой телевизионщиков во дворы, и мы рискуем. Садим деда в машину, пакеты в багажник, едем. Надо отдать должное нашему водителю Валере Субботину. Это вообще не его дело, но он мужик местный всё понимает, и себя от нас не отделяет. Он в отличии от многих глубоко понимает, что происходит и в мире, и на его родном Донбассе. Проезжаем два блокпоста, выручает аккредитация в зону боевых действий. Далеко дед забрался, как он до пункта помощи доковылял – вообще не понятно. Но туда хоть налегке…

    Короче довезли, выгрузили и назад. Стёпа узнал, сделал выговор за самоволку – нельзя так больше. Оказывается, мы выехали за наш последний блокпост в серую зону, почти к укропам. Послушно соглашаемся, хотя все понимаем, что сделали правильно. И «Дикий» тоже.

    Пока собирается группа подхожу к двум студенткам, сидят на скамейке отдыхают. Соглашаются на интервью. Одну зовут Влада, другую Настя.

   Рассказывают, что выживают группой, молодые ребята, девчонки. Ребята тушат пожары, разводят огонь для еды, девчонки добывают продукты. Спрашиваю – как? Отвечают – ходим меняем, у кого что есть. Рядом с ними несколько бутылок колы. Влада училась на третьем курсе филиала института международных отношений. Несмотря на войну выглядит очень ухоженно. Спрашиваю – как так? Она – война войной, а макияж по расписанию.

  Прощаемся, желаю им удачи, и студентки уходят. На скамейке остаётся табличка «Вместе мы сделаем больше»

   Да идёт война, гибнут люди, рушатся дома и государства, но вот здесь, прямо на этом квартале рождается восьмой ребёнок – мальчик Владимир целых четыре килограмма, дед, спотыкаясь тащит еду и лекарства своей бабуле, «макияж по расписанию» и очень правильная табличка – «Вместе мы сделаем больше». И думается мне – неужели нам, позабывшим истоки людям, нужна война для того чтобы, наконец, объединиться, перестать грести под себя и жить по Совести. И понимаю, что – ДА, нужна. По-другому мы не умеем, не научимся.

   Сижу на этой самой скамейке. Подходят люди, обычные, пережившие ужас мариупольцы. Первые два парня. Один Максим, просит, как выеду позвонить матери. Спрашиваю – куда позвонить, говорит – в Мариуполь. Не сразу понимаю, что он в Мариуполе не может найти или позвонить матери. Потом доходит, что здесь связи нет, и она в другом, разделённом войной районе. Пишет записку с номером и именем/фамилией матери. Горева Галина. Говорит – она если жива и не спустилась в подвал, то живёт на одиннадцатом этаже, а там связь иногда схватывает. Если этаж цел, и она там, то может быть дозвонюсь. Складываю записки в карман. Там ещё Юлия Малая в Волгограде, родители просят передать, что выжили и всё у них хорошо. Смотрю на родителей, понятие «хорошо» здесь другое, живы, не ранены и уже хорошо. Обещаю дозвониться. Ещё один парень – Никита Киреев, просит позвонить отцу. Вся родня эвакуировалась, Никита остался с бабушкой. Бабушка в списках на эвакуацию, как отправит, просит отца выслать машину за ним.

  Сразу скажу – дозвонился всем. Особенно хотелось, чтобы Галина Горева, на одиннадцатом этаже откликнулась. За нее больше всех переживал. С третьей попытки дозвонился. Жива, слава Богу. Связь плохая, но всё же докричался, что сын Максим живой и с ним и его близкими всё в порядке. Юля Малая, как услышала, сразу зарыдала, справиться не могла. Но потом нормально успокоилась – я ей всё рассказал. Хотел её родителей на видео снять чтоб переслать, но они не согласились, плохо мол выглядим, да и не надо это… И отцу Никиты тоже дозвонился и всё предал.

  Группа собралась, едем домой, в Донецк. По пути опять нелепость войны. На обочине совершенно пустой дороги, в обе стороны на десятки километров ни жилья, ни людей, стоит очень белый унитаз. На нём сидит мужик, курит и смотрит в небо. Небо синее. Сегодня первый день тепло.

  Невольно вспоминаю Лиса – «За нами Бог и Россия. Мы победим!»

                                                           Ты думаешь, всё рОвно, гладь да тишь,
                                                              И новости порядком надоели...
                                                              Они тебя убьют, пока ты спишь
                                                              В своей уютной шёлковой постели.

                                                                     (Инна Кучерова)

                           Батальон «Шерхана». Бои за Мариуполь.

      За время пребывания на Донбассе я вывел для себя два главных правила военного корреспондента. Вот эти правила –

1. О войне надо писать правду.
2. Не всю правду о войне надо писать.

    И это не от недоверия к читателю, и не из желания утаить неприглядную, а иногда и мерзкую сущность войны. Нет. Это от того, что война ведётся не только снарядами, пулями, бомбами и гранатами, она также ведётся словами. И любое неосторожное слово легко может накрыть «дружественным огнём» собственную армия. А свою армию надо любить и беречь, также как она любит и бережёт нас, свой народ.

   Волею неведомой Воли прибился я к славному 1115му батальону, 5 й отдельной тяжёлой дивизии им. А. В. Захарченко. А саму бригаду сформировали на основе батальона «Оплот», которым и командовал Александр Владимирович.  Батальоном командует «Шерхан», боец, прошедший все этапы войны на Донбассе.

   В «личное» здесь лезть не принято, но чтобы охарактеризовать комбата скажу – у него две настольные книги «Кодекс чести русского офицера» В.М. Кульчицкого и «Наука побеждать» А.В. Суворова. Я думаю – этого достаточно, чтобы понять по каким принципам живёт офицер «Шерхан».

   Пользы от меня в батальоне, скажу честно, никакой, одни сплошные неудобства, потому, как в силу нынешней профессии мне приходится приставать к людям, занятым своим трудным, ратным делом, с просьбами рассказать и дать интервью. Но комбат понимает необходимость присутствия журналиста, для того чтобы фиксировать словом события этой войны и относится даже с симпатией, но давать интервью и фотографироваться избегает, и имеет на это самые уважительные причины. Кстати многие другие бойцы тоже не любят фотографироваться и тоже имеет на это такие же уважительные причины. У некоторых ещё родня под укропами, мало ли что. Но есть ребята, которые ничем не связаны и охотно идут на контакт.

  Батальон сформировали уже во время спецоперации ВС ФР и 11 марта кинули к Мариуполю. Входили в город тяжело, с потерями. Укропы бились за каждый дом и каждый дом брали очень тяжело. Начмед ст. лейтенант Кравцов рассказывал – «Входили в Мариуполь со стороны Виноградного. До туда довезли, а потом пешком и бегом. Бежит впереди пожилой уже боец, его из пулемёта сразу ранили в ноги. Я ему кричу – лежи, не вставай, он вроде там за бугорком в укрытии, а он то ли от боли, то ли от шока вскакивает и ещё две пули ловит в руку и плечо. Ну что, теперь медицина, сумку прижал, разогнался за домом – проскочил. Вытащили его, в машину уложили, теперь надо опять этот отрезок проскочить. За домом разогнались, чтобы на скорости, и … проскочили».

   Противник работает профессионально, натаскали их за восемь лет. Работают в домах снайперские группы – снайпер и пулемётчик, или автоматчик. Пулемётчик открывает беглый огонь и этим маскирует снайпера, чтоб того быстро не вычислили.  А снайпер уже, под прикрытием огня пулемётчика или автоматчика, выстреливает цели и меняет позиции. Они же корректируют работу своей артиллерии и танков. Танки выползают из завода, и бьют по заранее намеченным целям, потом задним ходом обратно. Наши тоже работают по целям, но в условиях города их легко подбить прямо из домов, многоэтажек.

   В первый день наблюдаю работу «Шерхана». Он координирует работу миномётчиков и штурмовых групп.

    Слышу:

    - Змей, повтори…. Вправо сорок, понял… Гусь, вправо сорок дым… Змей смотри дым…. Понял… Гусь, дальше пятьдесят… Змей – влево пять... Вправо десять…

    Шерхан: – он что в унитаз попасть хочет, ладно… Гусь, вправо десять…

    И так весь день: – ближе сорок, дальше тридцать… Змей, Гусь…

    Вечером в штаб приходит фельдшер Лена, говорит – У нас трёхсотый.

    Шерхан – Кто?

    - Змей. Седьмым калибром, в руку, кость перебита…

  Батальон собран из резервистов. Многие не то что воевать, автомат в руках не держали. Батальон стрелковый и основное оружие автоматы Калашникова АК – 74 и винтовки «Мосина», которыми воевали ещё в первую мировую. К ним приделывают оптику и получается снайперская винтовка собственного изготовления.

  Боец с позывным «Хатико» приходит в штаб, говорит – Поменяйте мне винтовку.

  Начштаба, - Да на вас не напасёшься, что с этой то?

  - Да вот прострелили, - кладёт винтовку на стол, а в ней пулевое отверстие, прямо в стволе. На плече висела, бежал на позицию, снайпер хотел срезать. Делаю фото

    «Хатико» делится впечатлениями, рассказывает о планах на будущее. Говорит, - После войны уеду в Сибирь, построю маленький домик и буду там жить, реабилитироваться. А может учиться пойду.

   Интересуется русской историей, просит купить исторические книги, когда поеду в город. Сразу скажу книги купил. Деньги на книги прислали мои однокурсницы Лена Пугачёва и Лара Никанорова. Им сообщил, что купил и кому. Девчонкам приятно. Там в России люди переживают, спрашивают. Поддержка огромная.

  Кроме стрелкового, конечно, есть ещё крупнокалиберные пулемёты «Дашки», автоматические гранатомёты АГС, «Утёсы» - НЦВС, 12.7 калибр, но тоже всё это времён Великой Отечественной.

   Никакого современного российского оружия здесь нет, по крайней мере, в нашем батальоне. И я хочу спросить, мне можно – я внештатник, где оно – это разрекламированное супер-пупер-сверх оружие, которое влетает в форточку по мановению компьютерной мышки. Я хочу спросить людей с огромными звёздами на плечах, и людей в стильных чёрных пиджаках, - где оно, и почему Шерхан должен всякими кривыми путями добывать рации, чтобы хорошо слышать, ещё не раненного Змея, почему он должен думать, как добыть броники для батальона, и на что купить летнюю форму. И почему купить?!

   Почему умный, образованный парень с позывным «Хатико» должен просить начштаба поменять ему простреленную винтовку «Мосина», на другую, блин, винтовку «Мосина», изобретённую аж в 1891 году?

   И почему люди, кладущие здесь жизнь за Русский Мир, ни разу, ни от кого из самых верхних эшелонов власти ни разу не услышали, а в чём, собственно идея Русского Мира, и на каких политических и экономических основах, этот мир будет строиться? И, почему их близкие должны покупать по страшно выросшим ценам продукты питания, не говоря уже о прочих предметах первой необходимости? Кому война, а кому мать родна? И почему те, для кого она «мать родна» вынимают последнюю копейку и душу из их скудного бюджета? И почему они на свободе и живы? Ребята здесь погибают, а какая-то падла поднимает цены и окучивает их родных – жён, детей, матерей, отцов и сестёр? И это «почему» не только у меня. Это «почему» сейчас задают миллионы. И мне страшно представить – что будет, если эти миллионы не получат честных, вразумительных ответов.

   Питается батальон с полевой кухни. Из древней техники ещё видел мотоцикл с коляской, с движком и рамой разных производителей. Из более-менее современных – случайно приблудилась «Амфибия» от российских морячков. Да проезжает в сторону завода «Азовсталь» танк Т-72

  По расположению части иногда бьют миномёты 120 калибра, но уже не часто, экономят мины. Бьют из-за террикона, за которым уже сам завод. Били сначала вокруг батальона, а вот недавно прилетело две мины прямо в часть, одна ударила по переходу между вторыми этажами, рядом с полевой кухней, вторая по КПП, но, слава Богу, без потерь. Потом подошла наша флотилия с Азовского моря, поработала по террикону, на время примолкли.

   Вместе с зампотылу едем в город, везём воду нашим бойцам и гуманитарку мирным. Город, где брали дом за домом выглядит страшно, но люди как-то приспосабливаются, разводят костры готовят пищу. Рядом соседствуют картины войны – дети, радуются хлебу и халве, у стены брошенные танковые снаряды, обгоревшие дома. Молодой священник в чёрной рясе, с отрешённым лицом стоит и снимает на телефон, как собаки обгрызают труп.

   Возвращаемся в батальон, а там почти мирная жизнь. Нас встречает, прибившийся к батальону щенок, назвали «Мари», фамилия «Уполь». Уже подросла Мари, поправилась. Сергей разделывает зайца на кухне. Тут прямо по стихотворению Инны Кучеровой «Зайчатина»:

В окопах серость и кислятина,
Не пожелаешь и врагу,                                                                                                ... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5 6 7