ПРОМО АВТОРА
Иван Соболев
 Иван Соболев

хотите заявить о себе?

АВТОРЫ ПРИГЛАШАЮТ

Нина - приглашает вас на свою авторскую страницу Нина: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Киселев_ А_А_ - приглашает вас на свою авторскую страницу Киселев_ А_А_: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Игорь Осень - приглашает вас на свою авторскую страницу Игорь Осень: «Здоровья! Счастья! Удачи! 8)»
Олесь Григ - приглашает вас на свою авторскую страницу Олесь Григ: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
kapral55 - приглашает вас на свою авторскую страницу kapral55: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»

МЕЦЕНАТЫ САЙТА

стрекалов александр сергеевич - меценат стрекалов александ...: «Я жертвую 50!»
Анна Шмалинская - меценат Анна Шмалинская: «Я жертвую 100!»
станислав далецкий - меценат станислав далецкий: «Я жертвую 30!»
Михаил Кедровский - меценат Михаил Кедровский: «Я жертвую 50!»
Амастори - меценат Амастори: «Я жертвую 120!»



ПОПУЛЯРНАЯ ПРОЗА
за 2019 год

Автор иконка Сергей Вольновит
Стоит почитать ДОМ НА ЗЕМЛЕ

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Боль (Из книги "В памяти народной")

Автор иконка Сандра Сонер
Стоит почитать Никто не узнает

Автор иконка Сергей Вольновит
Стоит почитать КОМАНДИРОВКА

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Берта

ПОПУЛЯРНЫЕ СТИХИ
за 2019 год

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать И один в поле воин

Автор иконка Любовь Скворцова
Стоит почитать Пляжные мечты

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать В синих сумерках

Автор иконка Олесь Григ
Стоит почитать Блюдо с фруктовыми дольками

Автор иконка  Натали
Стоит почитать Я лишь благодарю

БЛОГ РЕДАКТОРА

ПоследнееОбращение президента 2 апреля 2020
ПоследнееПечать книги в типографии
ПоследнееСвинья прощай!
ПоследнееОшибки в защите комментирования
ПоследнееНовые жанры в прозе и еще поиск
ПоследнееСтихи к 8 марта для женщин - Поздравляем с праздником!
ПоследнееУхудшаем функционал сайта

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К ПРОЗЕ

Лариса ЛуканеваЛариса Луканева: "Вам того же!))" к рецензии на Мысли и домыслы... (474)

Богаразов: "Книга - набор популистких дешёвых истин. А алгоритмы в книге - кусок о..." к произведению

Валерий РябыхВалерий Рябых: "Это уже третья переработанная мною глава после "I" и "V". У Александр..." к произведению Случай на станции Кречетовка. Глава II

sergejsergej: "Знакомая тема!.. У меня была общая тетрадь с фольклором. Я служил ..." к произведению Лавандовый напиток из военторга

Андрей ШтинАндрей Штин: "Хороший рассказ, коллега, единственное, не совсем понятно время и мест..." к произведению Катя

sergejsergej: "Михаил, тема интересная! Особо на фоне эпидемии... Можно сказать о..." к произведению В преддверии конца света

Еще комментарии...

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К СТИХАМ

sergejsergej: "Эльдар, спасибо за отзыв! Пытаюсь своё написат..." к рецензии на Лесть

sergejsergej: "Эльдар, спасибо за отзыв! Пытаюсь своё написат..." к рецензии на Лесть

sergejsergej: "Хорошо, но наркомания вред! Успехов автору." к стихотворению Рок-опера жалкой души

Сергей Елецкий: "А ты пиши,пиши,пиши!!! Этим мозоли не ..." к стихотворению "НЕ ПИШЕТСЯ"

ДМИТРИЙ ДУШКИНДМИТРИЙ ДУШКИН: "Вообще стихотворение написано не столько о времени..." к рецензии на ОСЕНЬ ЖИЗНИ

ДМИТРИЙ ДУШКИНДМИТРИЙ ДУШКИН: "Замечательное стихотворение по всем канонам поэзии..." к стихотворению ОСЕНЬ ЖИЗНИ

Еще комментарии...

Полезные ссылки

Что такое проза в интернете?

"Прошли те времена, когда бумажная книга была единственным вариантом для распространения своего творчества. Теперь любой автор, который хочет явить миру свою прозу может разместить её в интернете. Найти читателей и стать известным сегодня просто, как никогда. Для этого нужно лишь зарегистрироваться на любом из более менее известных литературных сайтов и выложить свой труд на суд людям. Миллионы потенциальных читателей не идут ни в какое сравнение с тиражами современных книг (2-5 тысяч экземпляров)".

Мы в соцсетях



Группа РУИЗДАТа вконтакте Группа РУИЗДАТа в Одноклассниках Группа РУИЗДАТа в твиттере Группа РУИЗДАТа в фейсбуке Ютуб канал Руиздата

Современная литература

"Автор хочет разместить свои стихи или прозу в интернете и получить читателей. Читатель хочет читать бесплатно и без регистрации книги современных авторов. Литературный сайт руиздат.ру предоставляет им эту возможность. Кроме этого, наш сайт позволяет читателям после регистрации: использовать закладки, книжную полку, следить за новостями избранных авторов и более комфортно писать комментарии".




КОЛЫМСКИЙ ОЧЕРК или Бивень Мамонта


Олег Панфилов Олег Панфилов Жанр прозы:

Жанр прозы Историческая проза
851 просмотров
1 рекомендуют
8 лайки
Возможно, вам будет удобней читать это произведение в виде для чтения. Нажмите сюда.
Это не литературный изыск. Просто реальная история.

КОЛЫМСКИЙ ОЧЕРК

или Бивень Мамонта

Место находки – старательский полигон в среднем течении ручья Минаевский (62°40’02”с.ш. 150°23’47”в.д.), Колымский край

История началась в феврале 1985 года с предложения работы в старательской артели. Понятно, что предложение, возбуждавшее профессиональный интерес и романтизм и, более того, привлекавшее перспективой фантастического по тем временам заработка, было с энтузиазмом принято. В состоянии эйфории, как в тумане, уладив дела, вылетел в Магадан. Туман в голове рассеялся только утром 1-го марта в г. Сусумане после того, как прикурив на улице и докуривая сигарету уже в вестибюле гостиницы, услышал по репродуктору прогноз погоды – 47° С. После чего, Пионерская Зорька поздравила местных ребятишек с приходом Весны на Колыму. Соответственно возник ассоциативный вопрос – а какая же здесь зима?

  Понимание реальности происходящего появилось после интервью с руководством прииска, к которому была приписана артель моего назначения. Просветили относительно всех «прелестей» и рисков старательской жизни и напротив преимуществ работы на государственном прииске. Объяснили, что, с моей биографией, негоже становиться на сомнительный путь. Куда лучше принять их предложение, которое было действительно заманчивым: хорошая позиция, ведомственная квартира, подъемные на переезд семьи, перспектива служебного роста и северные надбавки, которых у старателей не было – отсюда и поговорка: «20 лет на Колыме, вся ж… в шрамах и не одной надбавки». Психологический прессинг был мощнейшим.

По прибытию на место, прежде всего, был ознакомлен с местной достопримечательностью. Каждая артель имеет какую-нибудь. В артели им. XXIII Партсъезда, в которой я оказался, таковой был огромный старый медведь, регулярно посещавший артельную помойку, что само по себе, чем то особенным не являлось. Достопримечательность же заключалось в том, что каждое утро вместе с помоями выносилось две банки сгущенки, а приходивший вслед за этим медведь вскрывал эти банки, сплющивая и протыкая их, то ли когтями, то ли зубами. При этом ни капли сгущенки, ни в банках, ни вне их, не оставалось, а сами банки укладывались им в кучу, к моему приезду, достигшую полуметровой вышины и изрядно проржавевшую. Сам же медведь считался если не домашним, то вполне безобидным, в чем я пару месяцев спустя и убедился, встретившись с ним нос к носу в тайге. Его следы на мху были абсолютно свежие и обрывались на тропе, уходя в заросли. Возвращаясь через день я увидел тот же след, но уже продолжавшийся с того места, где он раньше обрывался. Судя по следам, медведь пережидал в зарослях в пяти метрах от тропы пока я пройду.

Знакомство началось с фразы, которая врезалась в память: «Эй, геолог, если мы не выполним план по золоту, мы тебя повесим». Посмеялись. Смысл стал понятен позже. В геологических партиях, где я работал прежде, сезонный контингент (от которого не требовалось высокой квалификации) был пестрый и случайный. Тяжелая, малооплачиваемая, вдали от цивилизации работа была непривлекательна. К нам шли: молодежь романтического склада, неопределившаяся со специальностью; неустроенные по жизни, часто бросившие свои семьи люди; отбывшие наказание преступники и все те, кто имел проблемы с трудоустройством в других местах. Вот приблизительно такого состава артель я и ожидал увидеть. Здесь же контингент был отнюдь не случайным. Сюда ехали сильные, уверенные в себе люди с четкой целью и прекрасно знающие, что им предстоит для ее достижения. И отнюдь не ради романтики они оставляли свою работу и семьи на долгие месяцы и годы, полагаясь на прочность своих тылов и верность жен. Они знали про «сухой закон», работу без выходных по 12-16 часов в сутки, жесткую дисциплину, часто принимающую уродливые формы вплоть до самодурства, что особенно было трудно перетерпеть. А также они прекрасно понимали, что результат их работы имеет вероятностный характер, зависящий не только от интенсивности их труда, но и от вклада геолога. Ехали, главным образом, с Украины, Молдовы, Центральных областей России, Северного Кавказа – с густонаселенных мест с ограниченными возможностями заработка. Вот этот контингент, работавший в течение 1-2, редко нескольких сезонов, и составлял ударную силу сезонных артелей.

Особую категорию, около 10%, составляли постоянные обитатели артели, получившие в ней бессрочную прописку. Эти имели устоявшиеся прозвища и поначалу производили эффектное впечатление на вновь прибывших. Жили они по понятиям, но для нужд артели были практически бесполезны в силу надорванного здоровья и устоявшегося бытия, не предполагавшего какого-либо напряжения. Обстоятельства же их постоянного обитания в артели были разные. Для одних все начиналось с неудачного сезона и намерения остаться и взять свое на следующий сезон, что часто заканчивалось разрывом с семьей. Других не дождались жены, и они пустились во все тяжкие. Третьи не устояли против соблазнов на пути домой, и вернулись в семьи с пустыми карманами, что имело соответствующие последствия. Видимо в силу бытия определяющего сознание, они,  как правило, были суетливы, болтливы и даже надоедливы. Их рассуждения о возвращении с чемоданом денег в давно забытые семьи или о том, как будет хорошо в Сочах, по окончании сезона, обычно заканчивались в злачных местах ближайшего прииска, редко – в ресторанах роскошного города Магадана. Тем же из них, кому все же удавалось достичь Материка, из сострадания, высылались деньги на обратную дорогу в артель.

Все было подчинено одному – выполнению плана по золоту. И эта цель требовала устранения любых препятствий, основным из которых были бюрократические процедуры, которые на Колыме того времени были  минимизированы до предела. На то, что требовало многие месяцы, на Колыме решалось в часы. То, что на Материке поставило бы в тупик, здесь решалось без малейших проблем. Так проверяя мой отчет с подсчетом запасов, составленный в соответствии с предписанными канонами, главный геолог прииска им. Горького, к которому была приписана наша артель, поставил на нем жирный крест, доходчиво объяснив при этом, что отчет должен максимально отражать реальность. А реальность такова, что к содержаниям золота в шурфе, пройденном в 37 году, следует применять повышающий коэффициент 2.5. Потому что геологи в то время приблизительно на этот порядок занижали содержания золота, поскольку, в случае его неотхода при добычи, автоматически меняли свой  привилегированный статус на тот, которому вменялось возить тачки и долбить мерзлоту пополняя калории ржавой селедкой. Оказывается скважинам, пробуренным в 60-х можно верить на сто процентов, а вот к пробуренным после 78 года следует напротив применять понижающий коэффициент 0.8, поскольку с этого года была введена система прогрессивного премирования за прирост запасов. Ну где еще и какими нормами можно было регламентировать такой подход, а ведь он был единственно верным и у нас принимался безусловно. Вся процедура защиты запасов, постановки их на оперативный баланс и получения разрешения на добычу занимала полдня. На моей прежней работе на это уходил год.

Интересно, что интеллектуальная/бумажная составляющая моей работы, старателями, включая председателя, как работа вообще не воспринималась. И поскольку связанные с ней поездки на прииск воспринимались как неизбежная роскошь, то одновременно мне вменялось выполнять массу действительно полезных дел, как то: сдать и забрать белье из прачечной, получить продукты со склада и т.д.  Однажды, получая продукты со склада, заметив в накладной пункт – мясо кенгуру, я сделал замечание кладовщице относительно неуместности употребления в официальном документе подобного сленга и попросил заменить его на соответствующую формулировку - австралийская баранина. Действительно мы получали замороженное австралийское мясо в больших мешках с австралийской эмблемой в виде головы кенгуру. И если говорили на обед сегодня медведь, я знал что будет медвежатина, но под кенгуру я однозначно полагал австралийскую баранину. И только кладовщица просветила меня в том, что полгода я ел мясо кенгуру, не подозревая об этом. Много лет спустя, мой австралийский коллега, предлагая мне сделать выбор между мясом крокодила и кенгуру, был удивлен моим выбором в пользу крокодила, поскольку мясо кенгуру считалось более эксклюзивным и деликатесным. И моя мотивация стала ему понятна лишь после того, как я рассказал ему эту историю и объяснил, что кенгурятина составляла основную часть моего мясного рациона в течение десяти месяцев.

Работы имели сезонный характер. К зиме артели сжимались до минимума достаточного для проведения ремонтных и вскрышных работ, которым полярная ночь не препятствовала. А к началу промсезона артели многократно разрастались  за счет притока сезонных старателей. Короткий промывочный сезон, требовал от сезонного контингента мгновенной адаптации. Драгоценное время использовалось по максимуму, а необходимые профессиональные навыки приобретались походу. Сильные, мобилизовались и становились еще сильнее; слабые уезжали, но таких было единицы. Работы не боялись – ехали, в основном, трудяги. Обходились без женщин, поскольку жили безвылазно в тайге; о нетрадиционных отношениях я не слышал. К погоде приспосабливались. Бывало,  в лютые морозы, преодолевали большие расстояния по заносам в балках на полозьях, часами играя в карты или шахматы  (тут уж по интересам) и попивая крепчайший чай или водочку, которая по окончанию промсезана не возбранялась. Радиатор бульдозера, тащившего балок, выводился за спинку и под сидение  бульдозериста, обеспечивая комфорт в кабине. Так можно было путешествовать неделями, была бы соляра и продукты (этим хозяйством запасались вдоволь), а дров для отопления балка в тайге хватало.

Поначалу необычно воспринималось противопоставление Колымы Большой Земле или Материку, поскольку материковистость Колымы, в прямом смысле, у меня сомнений не вызывала, а размеры впечатлили сразу по прибытию. Работа здесь, которой пугали, была для меня в радость, возможно в силу моего особенного положения. Я не припомню природных сюрпризов, шквалов, внезапно налетавших ураганов, с корнем вырывающих деревья. Если холодало, то постепенно, если собирался дождь, то это было видно заранее.   Физически было легко. Прихватив ружье, булку хлеба и пару банок консервов, уходил в одиночные 2-3-дневные маршруты, не заботясь о ночлеге. Когда предстояло много работы, не брал с собой ружья, чтобы не отягощало – было безопасно. Работай хоть 24 часа в сутки – светло. Хочешь спать – ложись на нагретый солнцем галечник в продуваемом месте, чтобы не доставали комары и мошка. Кругом чистейшая вода, грибы, ягоды, живность; а вот обилием рыбы наши ручьи почему-то не отличались. Очутившись где-нибудь на отдаленном дремучем ключе, чувствовал себя первопроходцем. Впрочем, эти иллюзии тотчас же исчезали, когда случалось в самых неожиданных местах натолкнуться на проржавевшие лопаты, кайла, тачки или остатки истлевшей одежды. Да это был рай по сравнению с Бетпак-Далой, где я работал прежде. Где на сто верст ни воды, ни жилья. Где солнце палит, к концу дня не оставляя влаги и на каплю пота, и думаешь - прикончить фляжку сразу или мучить себя глотками целый день. В наследство от пустыни, так и осталась привычка осматривать каждый камень, прежде чем сесть на него или поднять, над которой смеялись старатели, не знавшие, что такое змея в спальнике или тьма скорпионов и фаланг, в панике покидающих палатку при твоем появлении. 

Своим успехом артель была обязана председателю – осетину, в котором странным образом, сочетались крайние формы деспотизма и обостренное чувство справедливости. Он жесточайшим образом подавлял малейшие поползновения на свой авторитет, которые случались в периоды критически низкой добычи металла. Зачинщики наказывались (иногда физически) и изгонялись из артели. Необходимость же такой жестокости аргументировалась фразой: «Я хочу, чтобы вы заработали». Все понимали – либо демократическая буза, либо заработок – без вариантов. Его внутренний мир, как и маленький аккуратный балок в котором он жил, были табу для всех без исключения. Однажды кто-то, в издевку над его характером и акцентом, написал краской на его двери: «Нэ постучи. Дэло будэш имэть с пинкой». Все ждали бешеной реакции. Он же оставил надпись без изменений, лишь добавил в конце ее жирный восклицательный знак. Авторитету председателя добавляло и то, что в отличие от председателей других артелей, задиравших свой заработок на порядок выше заработка рядового старателя, он минимизировал этот разрыв для себя до смехотворного минимума. Тем самым, минимизировав разрядные разрывы остальных старателей, измерявшиеся в коэффициентах трудового участия к трудодню. А они у нас были следующими:

Председатель

- 1.5

Заместитель по режиму

- 1.3

Механик

- 1.2

Геолог

- 1.2

Начальники участков

- 1.2

Операторы тяжелых бульдозеров

- 1.2

Бульдозеристы

- 1.1

Прочие артельщики

- 1.0

Повара

- 0.8

Особую категорию составляли операторы катерпиллеров и комацу, арендованных у прииска и, казавшихся слонами, на фоне наших мосек – соток. Эти гигантские бульдозеры, покупавшиеся за валюту, требовали к себе особого отношения и потому к работе на них допускались лишь партийные, проверенные, прошедшие специальную подготовку специалисты. Вот такой странный симбиоз первобытных отношений, примитивных и передовых технологий определял сущность нашей артели.

Примечательно, что в то время население Колымского края, так или иначе связанное с золотом, в быту старалось дистанцироваться от него. Я не видел местных колымчан с золотыми зубами, не припомню и носивших золотые украшения. Непонятно чего здесь было больше – то ли боязни бросить тень подозрения (ведь порядки Дальстроя были еще свежи в памяти), то ли понимания несуразности подобного щегольства в данных условиях. А может быть, причина заключалась в изощрённой системе надзора интегрированной не только в индустрию золотодобычи, но и в само бытие золотодобытчиков, включая наушничество. Никто, из тех, кого я знал, не подвергался досмотру или специальному вниманию. При этом существовала особая психологическая атмосфера, попав в которую, у большинства через 2-3 месяца исчезало желание воспользоваться случаем. Эта атмосфера, в соответствующей обстановке, нагнеталась (непроизвольно, а быть может намерено) всяческими слухами    и доверительными рассказами в реальность которых трудно было поверить. Тем не менее, под их впечатлением, работая один на отдаленном участке, я ощущал на себе зоркий взгляд КГБшника, наблюдающего за мной в бинокль с соседнего холма или осторожно придвигал ружье, чувствуя присутствие за спиной (по которой пробегали мурашки) «хищников» (так мы называли диких старателей), встреча  с которыми не сулила ничего хорошего. Собираясь же домой на Материк, я тщательно осматривал вещи и карманы чтобы в них не оказался песок, подброшенный недоброжелателями, чтобы меня подставить. Хищники мне так и не повстречались, а в аэропорту  Магадана моих карманов никто не выворачивал. Зато этих самых «хищников» и их схроны я встречал много позже и неоднократно, но уже в постсоветское время и не на Колыме, о чем расскажу в другом очерке.

          Безусловно, уж коли была возможность, прецеденты хищений и незаконной добычи металла были, но далеко не в тех масштабах как это принято считать; а в существование приступных картелей в то время я и вовсе не верю. Перевозка суточной добычи трех старательских артелей нашего прииска (в среднем 10 кг шлихового золота) осуществлялась в беззамковых контейнерах, которые  пломбировались 2 пломбирами, принадлежащими заму по режиму и стрелку. Контейнеры помещались в отсеки деревянного ларя, установленного в кузове грузовика Зил-130, и запиравшегося амбарным замком. Бригада сопровождения состояла из водителя и стрелка, вооруженного пистолетом системы наган. У нас бессменным стрелком была симпатичная легкомысленная молдаванка, сменившая, в бытность моего пребывания на Колыме, трех гражданских мужей. Вот и получается, что волновала больше сохранность дорогостоящей импортной техники, которая вверялась только коммунистам, нежели сохранность золота, в которой не сомневались еще и потому, что покушение на нее карались высшей мерой, в то время как  скрыться на огромных просторах Колымы было невозможно, а уж покинуть ее бесследно представлялось просто фантастикой.

          Похоже, что усиление внимания к режимности и сохранности золота происходило по мере ослабления веры в светлое коммунистическое будущее и неизбежных изменений в сознании. Рассказывали, что во времена Дальстроя и позже в 60-е, пионеры собирали золотинки на отработанных полигонах подобно тому, как собирали колоски после уборочной страды где-нибудь в средней полосе России или на Украине. Мне же приходилось актировать (закрывать) полигоны с оставшимся на них золотом, только потому, что извлечение его техническими средствами было невозможно, тогда, как иное не предполагалось существующими правилами. Удивительное зрелище представляли собой актируемые полигоны ручья Дикого, где в западинах ребровика (иссиня-черного сланца) горели разнокалиберные золотины, рассыпанные по всей площади, напоминая звездное небо. 

         Регламентация работы с золотом была необходима, но она негативно сказывалась на эффективности и оперативности работ в короткий сезонный период  и, особенно на работе геологов. Правила требовали тщательную документацию отбора и обработки каждой пробы, учет полученного золота, формализацию его хранения и утилизации. Реалии же старательской артели требовали не соблюдение правил, которое отнимало много времени, а конкретных результатов и в кратчайшее время. Поэтому (для минимизации волокиты), допускалось, полученное при промывке на лотке шлиховое золото отправлять обратно в место отбора пробы (я предпочитал скидывать в реку - так было быстрее и надежней. Позже, эта колымская привычка приводила в недоумение моих коллег, особенно иностранных). Понятно, что при таком подходе, носителем полученной информации становились не формально полученные и задокументированные данные, а голова геолога. Иными словами, объективному подходу противопоставлялся субъективный подход, полностью зависящий от опыта геолога, его способности оперативно и достоверно оценить результат, не прибегая к лабораторным исследованиям. Уже при появлении шлихового золота на лотке, в голове геолога начинал работать процессор, запрограммированный на выдачу объективного результата; в противном случае артель ждали потери. И сразу в «процессор» загружалась масса информации, как то: вес шлихового золота, его пробность, количество песков и торфов, ресурсный потенциал, горно-геологические условия, наличие воды, отдаленность района и пр. В последовательности работали разные алгоритмы. Через секунду выдавался результат – стоит участок изучать детально или надо идти дальше. Загрузка же, даже в совершенную машину, мусора давала на выходе брикетированный мусор, а нужно было золото.

          Опыт, в условиях нашей артели, нарабатывался быстро. Уже через месяц я с легкостью на глаз определял, с достаточной точностью, вес шлихового золота в желобке лотка и мог судить об особенностях золота каждого ручья наших владений, и помню их до сих пор. Россыпи Дикого отличались крупным, уплощенным, окатанным правильной формы золотом, с красноватым оттенком и  высокой примесью меди. Золото Минаевского тоже крупное, но комковатое и ноздреватое, часто подернутое темными пленками гидроокислов железа. Золото с Трех Медведей мелкое, зернистое, ярко-желтое, высокой пробности. По облику золота ручья Туманного, легко было судить в какой части ручья, или на какой из его террас оно было добыто. Многообразие же форм нахождения золота свидетельствовало о том, что оно было добыто в его нижнем течении.                    

Каждому старателю присваивалась форма допуска к определенным работам. Одним допуск к работе на полигоне. Другим допуск к съему золота с промприбора, разумеется в присутствии двух свидетелей и под наблюдением стрелка. Допуск же геолога, учитывая специфику работы, разрешал работу с открытым золотом без свидетелей. При этом существовали строгие процедуры и правила режимности, контроль соблюдения которых возлагался на заместителя председателя по режиму, обязательно партийному. Так бульдозеристу, окучивающему или подающему пески на промприбор, не рекомендовалось без необходимости покидать кабину бульдозера, и уж тем более нагибаться и поднимать что-либо на полигоне. Правила режима неукоснительно соблюдались.

Мне же случилось их нарушить дважды. Первый раз, когда бульдозерист тяжелой машины, коммунист, доверительно вручил мне найденный им на полигоне небольшой, грамм на 50, самородок. Правила предписывали, на месте, в присутствии 2 свидетелей, протоколировать подобные находки. В противном случае создавалась специальная комиссия со всеми вытекающими последствиями. При этом задавались неудобные вопросы, вроде того – а куда девалась большая часть самородка? Зная, какой ценой достается нам золото, я просто не имел морального права оставить самородок на полигоне в надежде что он, в конце концов, попадет в промприбор. Поэтому решил незаметно положить его непосредственно в контейнер при съемке золота, в которой  периодически участвовал. Даже работая в комбинезоне без карманов, со штанами на выпуск, технически это было сделать несложно. Куда сложнее было преодолеть психологический барьер в присутствии зама по режиму и стрелка – хохотушки молдаванки.

Второй случай связан с конфликтной ситуацией вокруг найденной мной небольшой, но чрезвычайно богатой россыпи. Должно быть понятно, что общая атмосфера в артели зависела всецело от величины съемок золота. При хороших съемках люди, насколько бы не были усталые, работали словно пританцовывая. И наоборот, регулярные низкие съемки угнетали и неизбежно вели к конфликтам, поскольку деньги, в этом случае, текли в обратную сторону, из карманов старателей. Строение этой россыпи было предельно простое – это был маломощный, всего в несколько сантиметров, горизонт песков (так называются золотоносные рыхлые породы) в основании промытого абсолютно пустого речника (называемого торфами). Этот мизерный горизонт был буквально набит золотом, лежащим непосредственно на плотике (породах скального основания). Несмотря на простое строение, эта россыпь требовала особой осторожности при ее отработке, поскольку при вскрыше торфов, была вероятность, одной только неосторожной заходкой бульдозера, вытолкать в отвал полкилограмма золота. Поэтому, вопреки правилам, я увеличил мощность предохранительной рубашки пустых пород подаваемых вместе с песками на вашгерд с обычных 20-30 см до 70. Информировать же старателей о деталях происходящего было вне правил; их дело было хорошо выполнять конкретную работу. Учитывая деликатность работ, я неотлучно присутствовал при их проведении; старатели лишь знали (толи по слухам, толи из-за моего присутствия), что имеют дело с богатой россыпью и работали, соответственно, с полной отдачей. Не рассчитывая на сколько-либо значительную первую съемку, даже я был обескуражен, когда она оказалась совсем пустой. Старатели же были в ярости – в их представлении два дня вскрышных работ (для которых пришлось снять Кат и Комацу с других участков) и день интенсивной промывки были потрачены впустую. После же моей команды продолжить промывку, ситуация накалилась. Мне доходчиво, т.е. отборным матом, сообщили, что обо мне думают. Что мол, пока люди уродуются на полигонах, Барин подстилается под председателя, дуркует на прииске, от скуки разгуливает с ружьишком непонятно где, для куража гоняет как такси тяжелую технику от полигона к полигону и т.п. Все шло если не к бунту, то определенно - к мордобою. Ничего не оставалась, как только предъявить наиболее авторитетному бульдозеристу промытое в его присутствии золото, заполнявшее весь желобок лотка, что было грубым нарушением режимности. После чего работа возобновилась. Дальнейшие съемки здесь (правда, всего их было две из-за малых размеров россыпи) были рекордными. И я снова стал хорошим.                             

Соблюдение режимности было фобией нашего председателя, который в остальном никого и ничего не боялся. Любые попытки продемонстрировать ему образцы золота с разных полигонов или ручьев мгновенно обрывались: «Ты мэня в турму посадишь». Его непоколебимая воля вела к успеху; его же упертость  наносила вред. Для него не существовало мнений, кроме собственных. На любое предложение, какое бы рациональное оно не было, следовало – «Нэт!». Поэтому для получения его одобрения, приходилось прибегать к уловкам. Так, чтобы получить разрешение на отработку упомянутой выше россыпи, мне пришлось сначала напомнить о якобы некогда данном им распоряжении обратить внимание именно на этот участок, и что якобы его прогноз оказался верен – там действительно выявили россыпь; хотя и богатую, но маленькую. Поэтому есть сомнения в целесообразности ее отработки и дело выносится на его рассмотрение. Вот тут-то и начинался ментальный процесс, отражавшийся на лице председателя. Его попытки вспомнить, когда он отдавал такое распоряжение, сменялись возмущением тем, что кто-то сомневается в целесообразности его решений. В конце концов, добро на отработку россыпи было получено, а председатель был уверен, что все, что связано с этой россыпью исходит именно от него.            

Круг моего знакомства с коренными колымчанами был узок. Мое знакомство с ними ограничивалось нечастыми, короткими визитами прииска, во время которых довелось встречаться с хорошо образованными и действительно интеллигентными людьми, что не укладывалось в мое представление о золотом прииске. Бывшие ссыльные, их надзиратели и их дети, жили и работали вмести и только богу известно, какие чувства они испытывали по отношению друг к другу. Кто знает, быть может грань, разделяющая их, стиралась потоком вновь прибывших, давностью и пониманием былых событий. После общения с этими людьми, казалось бы, оторванными от большой земли, странным образом, менялось мировосприятие и понимание происходящего.

История открытия колымского золота и последующего освоения Колымы, о которой я читал раньше, после того как я услышал о ней от одного коренного колымчанина, тоже перестала быть для меня хрестоматийно однозначной,  как и роль в ней Билибина и Цареградского. Согласно рассказанной мне версии, основанием предпринятой ими первой экспедиции 1928 года (официально открывшей золото на Колыме) послужил не столько геологический прогноз этих талантливых, тогда еще молодых геологов, сколько факт поступления золота неизвестного происхождения в золотоприёмные кассы приисков Бадайбо на Лене. Это золото было идентифицировано с тем, которое вольные старатели тайно и бесконтрольно мыли еще в царские времена и последующие годы, переправляя его скупщикам в Китай и Маньчжурию. Это же золото, колымского происхождения, служило разменной монетой во время Гражданской войны. Получается, что колымское золото было отрыто в начале прошлого века, а первооткрывателями были неизвестные искатели фарта. Роль же Билибина и Цареградского была действительно велика. Вторая экспедиция, предпринятая ими в 1929 году, позволила оценить масштаб золотоносности Колымы, который оказался колоссальным. Вот на этом богатстве и вырос в последующие годы Колымский Гулаг.   

Особенное впечатление произвела на меня встреча с одним китайцем. Повод был печален. Он пытался, впрочем, безуспешно, отправить в Китай тело своего брата, задранного медведем бежавшим от пожара в Якутии. Считалось, что местные, территориально привязанные медведи, не агрессивны. Тогда как, бегущие от пожара, дезориентированные, попавшие на чужую территорию звери опасны. Действительно «приписанные» к нашей артели медведи агрессии не проявляли. Помимо упомянутого большого медведя, в районе ручья Три Медведя (по странному совпадению) обитала медведица с двумя медвежатами. Был еще недоросль 2-3 лет, державшийся в стороне от людей, но проявлявший живой интерес к их деятельности. За ним числились набеги на оставленное без присмотра имущество; однажды проникнув в кабину новенького С-130 (гордости артели) он изодрал сиденья, искорёжил рычаги и вырвал приборную доску. Его также подозревали в пропаже поросят, которые содержались в загоне, а днем выпускались кормиться подножным кормом, в расчете перейти к концу сезона на свиной рацион. Поголовье поросят, периодически безнадзорно забегавших в тайгу, постепенно редело, а виновник так и не был установлен с достоверностью.  Я же не припомню свинины в нашем меню. Тем не менее, посягательств на жизнь людей со стороны медведей не наблюдалось. Единственное, что требовалось для безопасности, это избегать неожиданных встреч, оповещая о своем присутствии шумом. Я, пересекая владения медведицы, которая считалась наиболее опасной, пел.

Говорили, что история китайцев на Колыме началась с острова Даманский, в 60-х годах, когда их толпами гнали колонизировать необитаемый, тогда еще советский, остров. Пограничники их выдворяли. За послушание советским властям, свои их и расстреливали тут же на границе. Решением стало создание китайских сельскохозяйственных спецпоселений в районе поселка Эльген, чему сами отловленные китайцы были только рады. Позже, в 69 году, когда конфликт на Даманском перешел в фазу вооруженного противостояния, к колонизаторам присоединили и пленных. Решение было идеальным – средств на содержание и охрану не требовалось; территория обживалась и развивалась. Семена были брошены в благодатную почву некогда столицы женского Гулага, и уже в 70-х по Колыме бегали русскоговорящие китайчата с русскими именами.  

Меня удивило, что упомянутый выше китайский товарищ, пустивший глубокие корни на Колыме и довольный судьбой, подумывал о возвращении на родину, потому что видел там больше перспектив для развития личности и собственного дела. Это вызывало недоумение, поскольку китайская личность в моем представлении ассоциировалась  только с именем Мао-Цзэдуна, а перспективы сводилась к Культурной Революции и ее последствиям. Его рассказ о том, что его родственник в Китае обзавелся землей, на кооперативных началах ее обрабатывает, и на собственном грузовичке развозит свою продукцию по частным лавочкам, круто изменил мои представления о тогдашнем Китае. Как раз в это время мы вырубали виноградники в Крыму, борясь с пьянством препятствующему нашему развитию. Я слушал китайца,  а мне хотелось кричать через всю страну: «Товарищ Горбачев, виноградники не виноваты. Просто посмотрите на Соседа справа».

В то время прииск им. Горького, к которому была приписана наша артель, был одним из крупнейших в Колымском крае. В его состав входили соседние прииски помельче: "Средний Оротукан", "Среднекан", "Экспедиционный"; "Нижний Ат-Урях" и "Туманный". Сам же прииск, стабильно дававший стране две-три тонны золота ежегодно,  являлся градообразующим предприятием крупного одноименного поселка городского типа с развитой инфраструктурой. До 1954 года здесь были лагерные поселения, с которых прииск собственно и начинался. С начала 90-х, прииск, из-за недостатка финансирования, стал хиреть. Деньги, которые он зарабатывал, уходили на материк, при отсутствии рефинансирования в развитие и производство. Тогда сообщалось, что поначалу, в погоне за легким золотом, старатели добывали его прямо в поселке, снося капитальные здания и объекты инфраструктуры. Сейчас поселок необитаем и лежит в руинах. В двух километрах заброшенное огромное кладбище безымянных узников Гулага и тех кто поднимал Колыму вслед за ними.       

Моя работа предполагала частые одиночные маршруты по тайге. При этом ее обитатели, которыми она изобиловала, встречались мне не часто. Причина, видимо, заключалась в том, что идя по тайге, я старался производить побольше шума, чтобы избежать случайных встреч. Всякий раз выходя из лагеря, мне приходилось проходилось под соболем попавшимся в силки и весящим на недосягаемой высоте прямо над основной тропой. Это раздражало, но снять его с ходу было невозможно, время же на лазание не было. Я несколько раз видел нашего знаменитого медведя не спеша пересекающим просеки вблизи лагеря; впрочем, он и не прятался. Издалека, мельком, видел пару раз медведя недоросля - хулигана. Медведица с выводком мне и вовсе не встречались. Большое впечатление на меня произвела встреча с двумя полярными волками, чему я был очень удивлен. До этого я считал, что они мелкие, а ареал их обитания ограничен тундрой. В ста метрах от меня два абсолютно белых огромных волка пересекли полноводный в то время Туманный как по асфальту, даже не взглянув в мою сторону, хотя наверняка знали о моем присутствии. Ситуация мне напомнила о той, что случилась за год до этого высоко в горах, верховьях р. Чонг-Кимин (Киргизия). Тогда, огибая скалу на крутом склоне, я неожиданно увидел волка, бегущего трусцой далеко внизу вдоль реки. Волк же, не подняв головы и не взглянув в мою сторону, резко повернул и пересек также легко бурную реку, а затем без малейшего, как мне казалось, усилия прыжками преодолел почти отвесный противоположный склон и скрылся. Позже, пересекая реку именно в этом месте, я был снесен потоком и выловлен товарищами в 100 метрах ниже по течению. Видимо ухватки и привычки у волков, где-бы они не обитали, одинаковые.

Колыма удивительно красива. Но любование ее красотами уходило не на второе и даже не на третье место. Была работа, которую было нужно делать, а все остальное было средой. Средой, но уже другой, были красивейшие горы Киргизии или Казахстана. Однако  мы думали не о красотах, а о том, как залезть, как переправиться, как дотащить. И осознание этой красоты  приходило позже, по истечении событий. Перекуривая на подъеме или на перевале, забавно было видеть вереницу энтузиастов в изнеможении тащивших непомерные рюкзаки  где-нибудь внизу, тративших свои отпуска и деньги на любование этими красотами, которые нами не замечались. Становилось даже их жалко. И думалось: «вы то бедолаги здесь зачем, мы то понятно – работа такая».

Основными транспортными средствами в наших владениях были ноги и бульдозеры. Передвижение колесным транспортном было возможно только по дороге, идущей вдоль ручья Туманный, соединявшей артель с цивилизацией. В попытках наладить транспортное сообщение с действующими полигонами, создавались, насколько это было возможным, временные дороги, но по окончанию работ они забрасывались и тут же становились непроезжими. Для меня же свобода и быстрота перемещения была важна. Необходимо было, приискивать перспективные, обычно небольшие, но легкодоступные россыпушки вблизи действующих участков/полигонов, разбросанных на большой территории, без которых  шансов на выполнение плана не было. Для поиска таких россыпей приходилось совершать долгие маршруты, в которых встречалось другое препятствие – мерзлота. Вечная мерзлота не позволяла проходить шурфы для опробования потенциально золотоносных горизонтов. Впрочем, проходить шурфы было некому; в разгар промсезона каждый человек был на счету. Реалии были таковы, что рассчитывать приходилось только на себя. При этом, уже имея за плечами определенный опыт, я пришел к пониманию, что без привлечения спецтехники моя задача невыполнима. Поэтому по ходу своих маршрутов стал намечать перспективные участки, требующие проведения земляных работ для их опробования. Позже, имея на руках статистику по этим участкам, я сгруппировал их по оптимизированным маршрутам в расчете пройтись по ним с бульдозером.        

С просьбой о выделении мне на неделю бульдозера я шел к председателю без всякой надежды. «Подъездов» к нему на этот раз не было; был лишь факт жесткой необходимости. Я был очень удивлен, вместо обычного «Нэт!», услышать: «Бэри. Езжай». При этом председатель указал пальцем на стоящий в резерве старый тросовой С-100, что поначалу обескуражило, поскольку имелось ввиду совсем другое. Но почему бы нет. Раньше мне приходилось водить бульдозер, но только по дорогам и скорее из интереса и для развлечения; навыков же работы с отвалом, понятно, совсем не было. Перспектива же поработать по настоящему мне понравилась. Понятно, что за время стояния бульдозер раскулачили; отсутствовало магнето пускача, топливные трубки и что-то еще. Но была команда председателя, и машина механиком в течение часа была приведена в рабочее состояние и поступила в мое постоянное пользование.

Вклад этого старого бульдозера в расширение сырьевой базы нашей артели был велик. Я следовал на нем по намеченным маршрутам, обычно до какого-нибудь полигона/участка, по дороге снимая в перспективных местах оттаявший грунт. Переночевав на участке, возвращаясь обратно, снимал оттаявший за сутки следующий слой и добирался до нужного мне горизонта. Профессиональные навыки приходили, без наставников, по ходу. Поначалу было жутко подниматься на затяжные крутые (казавшиеся чуть ли не вертикальными) склоны, видя перед собой только небо с облаками. В такие минуты я начинал верить в Бога и молил его, чтобы не заглох двигатель или бульдозер не разулся. Я знал возможности машины. А вот опыта необходимого для реализации этих возможностей не было. Однажды при подъеме на крутой склон, бульдозер, потеряв сцепление и елозя беспомощно траками по мшистой земле, начал заваливаясь набок, сползать вниз вместе с рыхлым грунтом, собираясь писать сальто. От чего спас скальный выход, встреченный гусеницами как раз в нужном месте, что позволило бульдозеру выровняться.  Я же, к тому времени, уже мысленно попрощался с машиной и был готов выпрыгнуть из кабины.

Для меня бульдозер был всем хорош, но имел один недостаток – он был тросовой и мог воздействовать на грунт только весом своего отвала. Приходилось в несколько приемов вскрывать нужный горизонт. С гидравликой это бы было гораздо проще и намного быстрее. Все остальные бульдозеры в артели были с гидравлическим приводом отвала и использовались в основном для подачи песков на вашгерд, для чего возможностей бульдозера с гидравликой не требовалось. Замена была бы безболезненна. Вопрос был поднят. Ответ был: «Нэт!». Мало того, решив, что  бульдозер используется неэффективно, председатель возложил на меня решение некоторых логистических проблем. Теперь, если в мои планы входило посещение какого-нибудь отдаленного участка, мне вменялась доставка туда запчастей и продуктов. Все это было громоздким, в кабину не вмещалось. А сам бульдозер, обвешанный всевозможными мешками, тюками, тросами, проводами и пр., как ежик, по прибытию на место назначения вызывал смех у старателей. В моей же работе, требующей определенной маневренности, все это навесное снаряжение создавало массу проблем. Особенно неприятно было тащить на салазках цистерны с соляркой, что случалось, правда, нечасто, но было крайне неудобно. Во время поездки, чтобы иметь возможность копать (в чем собственно и заключалась цель поездки) приходилось несколько раз ее отцеплять и прицеплять. Одному это было сделать сложно, и каждый раз приходилось много маневрировать. Но самым неприятным было то, что то ли на солярку, то ли на ее запах, слетались тучи комаров. Не знаю уж, в чем тут причина, но по моим наблюдениям солярка привлекает комаров (по крайней мере, Колымских), как валерьянка кошек.                   

Находки ископаемых животных на Колыме при проведении вскрышных работ, случались часто. Вечная мерзлота обеспечивала сохранность останков, она же создавала проблемы при их извлечении. Зачастую находки являлись досадным препятствием для золотодобытчиков, сфокусированных на золоте. Ведь приходилось приостанавливать работы на полигонах, дававших золото. Терялось драгоценное сезонное время, простаивали люди и дорогостоящая техника. Вот и получалось, что материальные последствия таких находок, при отсутствии соответствующей стимуляции,  для золотодобытчиков всегда были негативными. Понятно, что интерес к находкам был большой, но он не шел в никакое сравнение с интересом к золоту. В лучшем случае, подбиралось что-то яркое и доступное, все же остальное перемалывалось гусеницами и безжалостно выталкивалось бульдозерами вместе с торфами в отвал, чем и объясняются скудные экспозиции в наших музеях.

Наша артель, в этом отношении, не была исключением. Неизвестно сколько и чего было перемолото и вытолкано в отвалы нашими бульдозерами. Мне же известно о двух таких случаях. Однажды, зная о моем интересе к подобным находкам, бульдозеристы принесли мне несколько прекрасно сохранившихся зубов мамонта величиной с кулак, сообщив о находке останков мамонта при вскрыши полигона в среднем течении ручья Минаевский. При этом были подобраны предъявленные мне зубы и два прекрасно сохранившихся бивня, оставленные на месте, поскольку сообщения колесным транспортом с полигоном не было, а доставка 40-килограммовых бивней пешим порядком требовала определенных усилий. Все же остальное, бывшее менее презентабельным или более громоздким, за недостатком времени, было вытолкано в отвал.

По прибытию на участок я застал бивни водруженными на навес гидромонитора, а остальные останки погребенными под многометровым слоем вскрышных отвалов. Искать здесь что-нибудь еще было уже бесполезно, да и времени на то не было. Тащить бивни до дороги желания никто не испытывал. Так как я мог рассчитывать только на собственные силы, выбор был сделан в пользу бивня, показавшегося меньшим по размеру и лучшей сохранности. Путь в два с половиной километра потребовал много времени и усилий, поскольку сильно изогнутый бивень часто цеплялся концами за неровности горной тропы и кусты, сбивая с равновесия. И только после того как бивень был доставлен в расположение артели к нему стали проявлять предметный интерес.

К тому времени, я уже знал наверняка, что бивни тысячелетиями отлично сохранявшиеся в мерзлоте, будучи извлеченными на поверхность, начинают трескаться и рассыхаться, вплоть до расщепления. Причина же нашими доморощенными естествоиспытателями объяснялась то ли быстрой потерей влаги, то ли потерей влаги в принципе – тут ясности не было. Зато ими же было найдено лекарство, в эффективности которого я убедился лично, хотя поначалу  сомневался. Рецепт был прост. Бивень погружался в чистое как слеза дизмасло SAE, предназначенное исключительно для импортной техники, и оставлялся там на возможно долгое время. Вот и все. Полагали, что лечебный эффект достигается либо тем что масло препятствует быстрой потере влаги, либо постепенно замещает воду в бивне. Оставалось только на практике реализовать мои теоритические знания. Масштаб моего эксперимента ограничивался ведром - единственной приемлемой посудой попавшейся под руку. Соответственно, ножовкой по металлу  отпилил наиболее презентабельную часть бивня по размеру ведра и залил упомянутым маслом выторгованным, в тайне от председателя, у механика за два зуба мамонта. О ведре же, поставленном под балок, было забыто на неопределенное время за скоротечностью происходящих событий. Результат оказался на лицо. Прошло 33 года и не одной трещинки и ни малейших признаков ухудшения структуры бивня.

Судьба остальной части бивня мне не известна. Знаю, что были намерения инкрустировать приклады и ложа ружей, и резьбы по кости. Среди старателей были редкие умельцы. Три недели спустя, когда мне снова случилось быть на Минаевском, второй бивень по-прежнему оставался на навесе монитора. К тому времени, некогда красивейший бивень, полностью потерял свою привлекательность, расслоившись и покрывшись глубокими трещинами.

Жил я в «офицерском» балке, вместе с заместителем председателя по режиму и механиком, стоявшим на крутом берегу ручья Дикий и считавшимся лучшим в артели. Особенно доверительных и теплых отношений между нами не было. Возможно, причиной тому являлся большой возрастной разрыв, а может специфика наших занятий, предполагавшая частые отлучки, что минимизировало наше общение. Кто знает, может причиной являлось особое положение зама, предполагавшее соблюдение определенной дистанции с коллективом. Работа у нас была ненормированная, по сути, мы ею жили. Вес досуг: немного поболтать, немного шахмат, немного книг.  Жизнь скрашивала евражка появившаяся в нашем балке, возможно в наследство от прежних его обитателей; во всяком случае, людей она не боялась и производила впечатление ручной. Это был милый пушистый зверек, с черными густыми бровями удивительной выразительности, за что и получил от нашего зама прозвище -Брежнев. Позже он привел еще двух своих собратьев. Что их тянуло к людям, непонятно. Мы их подкармливали, конечно, но не еда их влекла, которой было вдоволь по всему лагерю. Складывалось даже впечатление, что они скучали по людям. Когда, после долгого отсутствия, я заходил в пустой балок, вся компания выбегала на средину, выстраивалась в линию и принимала стойку, как на фотоссесию. Мне же эта картина напоминала Генералитет, висевший над моим столом на прежней работе. Ключевым экспонатом этой галереи был писанный маслом на холсте портрет Леонида Ильича, некогда висевший во главе всего Политбюро в актовом зале нашей экспедиции, перекочевавший после его кончины под лестничную площадку, затем на стену над моим столом. Вскоре галерея была пополнена портретом Черненко, найденным также под лестничной площадкой, а через некоторое время портретом Андропова, найденным там же. Позже, начальник экспедиции, делавший со своей свитой обход вверенного ему учреждения, увидев Галерею, проявил недовольство, указал на мою политическую безграмотность и отсутствие политкорректности, и приказал убрать «Безобразие». Видимо в его понимании нахождение портретов бывших партийных лидеров под лестничной площадкой было более политкорректным. Так портретная группа, списанная с баланса нашей экспедиции, оказалась на даче моей мамы, проявившей лояльность к ее появлению.                                      

С некоторого времени, в нашем балке появился неприятный запах, происхождение которого мы не могли понять. С появлением запаха исчезли евражки. Со временем запах усилился до тошнотворного. Не спать, не жить в нем стало невозможно. Даже при мысли зайти в него выворачивало наизнанку. Полагая, что причина в евражках, мы подняли полы ожидая увидеть  разложившиеся трупы. Но там оказалось чисто. Уже при тотальном обследовании было установлено, что запах шел из щели между землей и балком. Балки же устанавливались не непосредственно на землю, а вывешивались на опорах над ней на высоте 40-50 см, чтобы не воздействовать на вечную мерзлоту и не вызывать оттайку. Вооружившись фонариком я полез обследовать щель и нашел источник, которым оказался рог шерстистого носорога, подаренный мне кем-то из старателей, который я сам закинул в прохладное место, рассчитывая заняться им чуть позже, и о котором напрочь забыл. Рог был в отличном состоянии. Видимо разложению подверглись только мягкие ткани и капилляры. Пока я полз за ним, меня беспрерывно тошнило. И когда я добрался до него, единственным желанием было от него скорее избавиться. Поэтому, выбравшись, я запустил его с утеса в поток ручья Дикого (должно быть понятно, что то, что на Калыме называется ручьями, по меркам других мест является полноценными реками).                                                  

Выполнение плана по металлу требовало одновременной круглосуточной работы трех, а то и четырех приборов. Ко второй половине сезона вскрытых зимой полигонов у нас уже не осталось. Вскрыть же новые полигоны своевременно в оперативном порядке не успевали. Вечная мерзлота была сильнее 50-тонных Ката и Камацу. Приходилось ждать оттайки. Но приборы должны были работать непрерывно. Мне приходилось метаться в поисках легкого золота – россыпей, не требовавших вскрышных работ. Понятно, что в то время мне было не до рогов и копыт.

Я вспомнил о роге через несколько дней, когда напряжение спало. Долго безрезультатно искал его на крутом склоне Дикого. Видимо кидая рог, я угодил в поток безвозвратно похоронивший его где то. Это был полуметровый, слегка изогнутый рог, идеальной формы и сохранности, цвета темного шоколада и с глянцевой поверхностью. Я не уверен, что это был именно рог шерстистого носорога, но так мне сказали, когда дарили. Я не помню на каком полигоне он был найден и не помню было ли с ним найдено что-то еще.

В начале сезона наша артель считалась безнадежной. Наши полигоны были более удаленными, а россыпи не такими богатыми. Зимняя вскрыша запаздывала. Материальная база слабая. Техническое обеспечение оставляло желать лучшего; вся тяжелая техника была арендованной. Состав артели, в основном, случайный. Понятно, почему вакансия геолога в артели оставалась открытой, и почему занять ее мог только человек неподготовленный, не ориентировавшийся в ситуации, т.е. я. Понятно и почему мои коллеги, геологи из других артелей, поначалу относились ко мне со смешанным чувством превосходства, снисходительного покровительства, сожаления и даже жалости.

Однако единственным мерилом успешности являлось выполнение плана по золоту. И вот здесь то, по мере продвижения промсезона, становилось ясно, что наша артель, вопреки ожиданиям, в отличие от наших коллег, в этом отношении преуспевает. Упорная работа, железная дисциплина и целеустремленность давали свои плоды. Механизм, созданный и подчинённый воле одного человека, перетирая  все препятствия, двигался, пусть не всегда эффективно, но упорно и уверено к цели. Мы мыли золото под руководством деспота, в то время как наши соседи, у которых были сильны демократические начала, объявляли импичменты и меняли своих председателей.

К началу сезона, лучшей на прииске являлась артель им. Берзина. Она была самой большой, имела хорошую материально-сырьевую базу и была лучше всех подготовлена к открытию сезонных работ, и, понятно, работа в ней привлекала всех и каждого. Но дальнейшая судьба ее в тот сезон была удивительно-печальной. В сознание не укладывалось, как это стало возможным в столь короткое время на корню развалить столь отлаженный механизм, который если и нуждался в изменениях, то только в корректировочных. Кто мог тогда представить, что междоусобная борьба кучки прохвостов и авантюристов, считавших себя элитой артели, может закончиться разбитыми судьбами многих старателей. Во время бесконечных отчетно-выборных и перевыборных собраний (с перетягиванием старателей на свою сторону) полигоны стояли. В перерывах же между собраниями, старатели, большинство из которых были новички, пытались работать на полигонах, толком не зная, как и что надо делать. Мне случилось наблюдать, как их бульдозеры буквально плавали на полигоне по самую кабину в грязи безнадежно пытаясь окучить пески. Только верхний горизонт этого болота достигал стола вашгерда, а нижний, обогащенный золотом, растекался за ним и выталкивался вместе с хвостами шлюза в эфельный отвал. Тут же, тяжелые бульдозеры, вскрывавшие полигон, днями простаивали в ожидании, когда пройдет оттайка, чтобы снять очередной 20-сантиметровый слой торфов.  В это время  тот, кто мог бы их научить хоть чему-нибудь, находился на прииске с целью перетянуть его руководство на свою сторону. Эта большая артель едва обеспечивала работу двух промприборов, в то время как наша маленькая одновременно работала на трех, а когда было надо, и четырех полигонах. Ситуация усугубилась и тем, что руководство прииска, настояло направить именно людей из этой артели на тушение пожаров в районе Эльгена, видимо разуверившись в их полезности на золото-добычных работах. В результате артель им. Берзина закончила сезон с отрицательным балансом, задолжав прииску значительную сумму. Последний председатель, высосав из нее последнее, бежал на материк. Говорили, что его преследовали со стрельбой, но безуспешно – машина, на которой он улепетывал, оказалась лучше. Геолог же артели, мой земляк, занял у меня денег на обратную дорогу, и, недотянув до конца сезона, отбыл на родину. К старателям артели прииск проявил великодушие. Им не только был прощен долг, но и выплачена сумма покрывающая расходы на обратную дорогу и, кажется, какие-то крохи еще. Государство могло себе это позволить, так как покупало золото у наших артелей в то время по 4 рубля за грамм (в пересчете на химически чистое).                          

Третья артель (по моему «Радуга», но не уверен в правильности названия) нашего прииска, в тот год, наверно повторила бы судьбу артели им. Берзина, если бы не случай. Так же как и последняя, испытав всю прелесть многочисленных либерально-демократических преобразований, но будучи менее мощной и подготовленной, она летела в долговую пропасть еще стремительней. К середине сезона артель усохла чуть ли не на треть; началась паника. Люди, не видя перспектив, покидали ее в надежде перейти в более успешные артели. И когда катастрофа казалась практически неизбежной, артель села на «Дуру» - так мы называли исключительно богатые россыпи. С одного единственного прибора, у них пошли фантастические съемки золота. Артель моментально свернула всю свою прочую убогую деятельность, сосредоточившись на единственной яме набитой золотом. Было забавно наблюдать  целую артель пасущуюся вокруг единственного вашгерда. Золото текло рекой; старатели покинувшие артель захотели обратно, но общее собрание постановило - «Нет» - зачем же делиться халявой. Золота в «Дуре» хватило, чтобы почти дотянуть до плана, что позволило усохшей артели при минимальных затратах выйти на неплохие экономические показатели. В итоге заработок халявщиков приблизился к заработку трудяг с артели  им. XXIII Партсъезда.                 

К началу осени наша артель уже выполнила план по металлу. Это означало гарантированный хороший заработок. В планах теперь было выжать из сезона по максимуму. Однако по мере усиления холодов резко снижалась эффективность работ, в то время как их стоимость и трудозатраты напротив повышались. Ручьи мелели. Воды в них не хватало для работы на прямом потоке. Требовалась обратка, что означало дополнительные затраты. Раньше мы, находясь в 3-4 километрах от полигона, могли по составу воды судить о том, что происходит на участке, что при отсутствии дорог и связи было важно. Если вода шла мутная, мы знали – работа идет. Чистая вода сигнализировала о происшествии. Теперь же пытались вслушиваться в работу дизелей. Надрывный неравномерный гул означал работу; работа на холостых оборотах – простой. Вмерзшие полозья вашгердов при перестановках приходилось обкладывать лесом и брать на пожег. Обледеневшие коврики и трафареты хуже держали золото. Шуга несла золото сквозь шлюзы; потери металла на хвостах стали сумасшедшими. Но работали, пока была физическая возможность мыть. Золото окупало издержки. В конце сезона, вопреки правилам режимности, оно уже извлекалось из мест его потенциальной технологической концентрации: механических ловушек приборов, соединений шлюзов, хвостов. Зам по режиму относился к этому с пониманием; в конце концов,  он тоже кормился из одного с нами котла.  

С наступлением холодов приборы останавливались один за другим. Старатели с соответствующей очередностью покидали артель, возвращаясь к своим семьям. Артель постепенно сжималась, уходя в полярную зиму. От зимних же работ, к которым  большинство старателей прямого отношения не имело, во многом зависел результат сезона, но уже предстоящего. Необходимо было провести надлежащий ремонт техники и вскрыть намеченные полигоны для предстоящего сезона. Охотников остаться на зиму, несмотря на предлагаемый повышенный коэффициент трудового участия,  было не много, практически всех ждали семьи. Отнекивались и те немногие кому хотелось остаться, но лукавили в надежде набить себе цену и выторговать побольше. От геологов же требовалось составление планов на предстоящий сезон, и набрать контура полигонов подлежащих вскрыши в зимний период. Эту работу предстояло сделать в конторе старательского участка прииска.

Старательский участок занимал две смежные комнаты первого этажа административного здания прииска. В одной комнате размещалась бухгалтерия, фиксировавшая и проводящая финансовые операции всех трех артелей прииска. Вторая комната была офисом начальника старательского участка координировавшего работу этих артелей. Эта же комната служила камеральным помещением для работы всех геологов и маркшейдеров старательских артелей. Она же стала местом моей работы и домом на все время моего оставшееся пребывания на Колыме. Еще до начала работ по планированию у меня было четкое видение о том, что предстоит сделать нашей артели в предстоящий сезон, и потому я рассчитывал быстро справиться с этой работай. Однако, по прибытию на место, я был поставлен перед фактом, что проекты для всех трех артелей мне придётся делать одному. И тут вариантов не было. Мой земляк, геолог артели Берзина, поняв, что заработков в этой артели не будет, отбыл домой задолго до завершения промсезона. Геолог же второй артели, по завершению сезона, расслабился, и выход  его из этого состояния раньше весны не ожидался.

Каждый раз, провожая очередную группу своих товарищей возвращающихся на Материк, я мысленно рвался за ними вслед. Дома ждала жена и две маленькие дочки. Мое же возвращение откладывалось на неопределенно долгий срок. Проект для своей артели не представлял для меня трудности; я досконально знал свои участки. А составление проектов для других артелей требовало гораздо большего напряжения и времени. Предстояло много работы, но я твердо решил вернуться к кануну Нового Года. А потому отказался от места в гостинице и жил прямо в конторе старательского участка, стараясь оставить как можно больше времени для работы. К концу декабря проекты работ были утверждены главным геологом прииска и я, наконец, был свободен. Провожая меня, председатель артели и начальник старательского участка обсуждали со мной перспективы предстоящего сезона, видимо считая мое возвращение на следующий год несомненным. Я же отмалчивался, зная, что не вернусь, наверно интуитивно понимая, что человек семейный, если хочет сохранить семью, может пускаться в подобные предприятия только однажды.        

Мы добыли 172 килограмм шлихового золота (в эквиваленте химически чистого) и значительно превысили план артели, который составлял 150 килограмм. Знали, что заработали хорошие деньги, но и затраты наши были немалые. Подведение же баланса требовало времени. Поэтому, зная, что заработали, старатели, уезжая домой, еще не знали сколько. Это незнание волновало и держало в напряжении. Поскольку  в течение сезона артель преуспевала, руководство сочло возможным авансировать старателей. Я получал аванс дважды: 300 рублей в середине сезона и 1000 рублей, по его окончанию. И только по возвращению домой я получил денежный перевод, из которого следовало, что моя среднемесячная зарплата в артели составляла 1200 рублей, не облагаемых налогами (старатели налогами не облагались, как и не имели прав на социальные и прочие выплаты). Сумма была огромной по сравнению со средним показателем по стране в 150 рублей, который для отдельных регионов и категорий работающих конечно отличался, но незначительно. Время было другое. Понятно, что сейчас среднестатистическая зарплата воспринимается иначе и ассоциируется скорее со средней температурой по больнице, включая температуру пациентов патологоанатома.            

Почувствовав вкус испытанного мной на Колыме, с большой неохотой вернулся на свою прежнюю работу. Через два года по всей стране была ведена система КТК (коэффициент трудового участия) практиковавшаяся у старателей и так импонировавшая мне. Мне показалось, что, наконец-то, забрезжил Рассвет. Иллюзия исчезла после того, как узнал, что зарплата по КТК моего соседа, всю жизнь зевая просидевшего в проектном институте, превысила мою в двадцать раз. Я понял, что ошибался – то был не Рассвет, то был


26 августа 2017

Кто рекомендует произведение

Автор иконка Валерий Молчанов



8 лайки
1 рекомендуют

Понравилось произведение? Расскажи друзьям!

Последние отзывы и рецензии на
«КОЛЫМСКИЙ ОЧЕРК или Бивень Мамонта»

Нет отзывов и рецензий
Хотите стать первым?


Просмотр всех рецензий и отзывов (0) | Добавить свою рецензию

Добавить закладку | Просмотр закладок | Добавить на полку

Вернуться назад








© 2014-2019 Сайт, где можно почитать прозу 18+
Правила пользования сайтом :: Договор с сайтом
Рейтинг@Mail.ru Частный вебмастерЧастный вебмастер