Нафанаил, или Необычные путешествия во времени

Встреча

–  Какая дыра, – сказал он. – Боже мой, какая дыра!

– Да, дыра, – согласился я.

Мы стояли на автобусной остановке напротив железной дороги, отгороженной глухим бетонным забором. Справа высилась автомобильная эстакада, слева тянулись, насколько хватало глаз, унылые низкие постройки – склады или сараи. Был тёмный апрельский вечер; дул холодный ветер и время от времени начинался дождь, брызги которого долетали до нас. 

– Нет, это невозможно! – сказал незнакомец. – Автобусы не ходят совсем; расписание – сплошной обман.

– Бывает, по часу ждёшь; я здесь часто езжу, – ответил я.

– Вот обрадовали! – мрачно усмехнулся он. – Не знаю, как вы, а я промёрз до костей; не выпить ли нам чего-нибудь согревающего? За эстакадой есть бар под названием «Подсолнух», я видел его, когда шёл сюда.

Я не очень-то люблю пить в незнакомой компании, но я тоже продрог.

– Согреться не помешает, – согласился я.

– Вот и ладно, – сказал он всё так же мрачно. – Вы никуда не торопитесь?

– Нет, мне некуда торопиться, – ответил я.

– Спрашиваю потому, что не люблю пить второпях, – пояснил он. – Хотя и такое случается…

В баре «Подсолнух» было пусто: странно, что кому-то пришло в голову открыть его в таком безлюдном месте. Угрюмый бармен, в одиночестве слушавший музыку, молча кивнул в ответ на наше приветствие.

– Коньяк? – спросил меня незнакомец.

– Может, и кофе тоже? – предложил я.

– Я не употребляю этот наркотик, – отрезал он.

– Кофе – наркотик? – удивился я.

– Типичный наркотик, повышающий настроение, дающий временный прилив сил, и, как все наркотики, вызывающий привыкание: те кто постоянно пьют кофе, уже не могут обходиться без него, – убеждённо сказал он. – Впрочем, человечество с древнейших времен прибегало к наркотикам, потому что ему невесело живётся; чего только люди не пробовали за тысячи лет своего существования – благо, в природе нет недостатка в наркотических веществах: всякие листья, плоды, коренья и прочее… Однако если потреблять что-то подобное, я предпочитаю столь же древний и проверенный алкоголь: по крайней мере, я не обманываю себя, что он безвреден, и не преуменьшаю его опасность… Так что же, коньяк?

– Да, только не очень дорогой: у меня мало наличных, а кредитку я не взял – ответил я.

– Я заплачу, – сказал он. – Не спорьте: во-первых, я вас пригласил, а во-вторых, терпеть не могу всякую бурду, что бы это ни было.

Мы сели за столик, бармен принёс нам коньяк. Незнакомец сделал глоток и сморщился:

– Так я и думал: под видом дорогого коньяка дают дешёвый.

При этих словах бармен отвернулся, принялся протирать стаканы и включил музыку громче.

– Но другого и ждать было нечего, – вздохнул незнакомец. – Дыра она и есть дыра, а ведь мне довелось видеть самые роскошные дворцы мира.

– Вы, наверное, много путешествовали? – спросил я.

– Да, путешествовал, – ответил он с непонятным выражением. – Выпьем? Хоть и простенький коньячок, однако пить можно – уж я-то разбираюсь в коньяках! Не бойтесь, не отравитесь.

Я отпил из своей рюмки, и сразу приятное тепло разошлось по телу.

– Что, неплохо? – уловив мое настроение, сказал незнакомец. – Лучше, чем ваш кофе…  Но я не представился: меня зовут Нафанаил; своё имя можете не называть – уверен, оно у вас простое и хорошее, не то что моё. Три тысячи лет назад имя «Нафанаил» никого не удивляло, но с тех пор многое переменилось.

– Этому имени три тысячи лет? – спросил я, чтобы поддержать разговор. – Надо же, какое оно древнее!

– Это я такой древний, – сказал он. – Мне три тысячи лет.

Я взглянул на него, думая, что он шутит, но он был совершенно серьёзен. «В сотый раз убеждаюсь, как прав был Булгаков: «Никогда не разговаривайте с незнакомцами». Ещё один сумасшедший в мою богатую коллекцию», – подумал я.

– Я не сумасшедший: не отпирайтесь, вы именно так считаете, – проворчал он. – Послушайте сначала мою историю, а потом делайте выводы.

«И зачем я с ним пошёл?» – вздохнул я про себя, а вслух сказал:

– Хорошо, рассказывайте.

***

– Я часто путешествую во времени, – начал он свой рассказ. – Нет, у меня нет никакого аппарата для этого, и портал во времени я тоже не открыл! Это чушь, придуманная авторами романов и фильмов, эффектный способ привлечь внимание. Но проникнуть в прошлое можно – только в прошлое, но не в будущее! Всё что когда-либо происходило в мире, не сгинуло безвозвратно, оно запечатлено на мировой матрице, имеющей множество отдельных секций. В ней есть место и для нашей Земли, которая также имеет свою секцию во всеобщей матрице Вселенной… Я понятно рассказываю? – спросил он меня. – Вы как-то скучно меня слушаете.

– Вернадский писал о чём-то похожем, – ответил я. – Кажется, он называл это ноосферой.

– Он был прав, – кивнул Нафанаил. – Однако ноосфера – лишь малая часть всеобщей матрицы, хотя мы пока не способны постичь даже ноосферу. Так вот, я постиг вселенскую матрицу, более того, я овладел способом открывать различные её части, вроде того, как мы открываем какие-то программы на компьютере. Для этого мне пришлось заново родиться – в фигуральном смысле, конечно. Тогда-то я и получил имя Нафанаил, а было это, как я уже сказал, три тысячи лет назад.

– Один мой случайный знакомый утверждал, что в его генной памяти сохранились воспоминания обо всех предках, когда-либо живущих на Земле, начиная с простейших одноклеточных. Он говорил, что такие воспоминания есть в каждом из нас, но далеко не каждому дано их пробудить, – сказал я, вспомнив чудака, которого как-то повстречал в парке.

– Возможно, но я говорю о другом, – возразил Нафанаил. – Мои путешествия во времени это не пробуждение воспоминаний, хранящихся во мне, – это путешествие по матрице вовне меня, причём, я выступаю в роли зрителя и участника одновременно. Увлекательнейшее занятие, уверяю вас, что там всякие интерактивные игры!

– А вы не думали, что это просто игра вашего воображения? – спросил я. – Некоторые люди сохраняют на всю жизнь прекрасную детскую способность играться в жизнь, ярко и образно воображая себе различные ситуации.

– Нет, это не игра воображения, – с видимым неудовольствием сказал он. – Конечно, это не реальность, вернее, не та реальность, в которой мы живём, но всё же мои путешествия происходят на самом деле… Пейте коньяк, что вы не пьёте? Уважаемый, ещё коньяку! – позвал он бармена.

«Хитрый мужик, – подумал я. – Понимает, что я не могу отказаться слушать, если он угощает меня. Ну да ладно: в конце концов, лучше сидеть тут, чем мёрзнуть на остановке».

– Ещё хуже стал, – сказал Нафанаил, отпив коньяк. – Классика жанра: вначале подают хорошее вино, а дальше – плохое; по-моему, один только Иисус делал наоборот, но он не был барменом.

– Вы и его видели? – спросил я.

– Не довелось, – вздохнул он. – Вот с ним мне было бы интересно потолковать: с настоящим Иисусом, а не с тем, которого выдумали церковники. Однако я видел немало иных известных личностей и был свидетелем, а иногда действующим лицом  удивительных событий. Кое о чём я собираюсь вам рассказать, если вы готовы слушать.

– Рассказывайте, – повторил я, сделав глоток из своей рюмки.

Врата вечности

– Итак, я стал Нафанаилом три тысячи лет назад, – продолжал он. – Я перенёсся так далеко в общем-то случайно: всему виной автомобильная авария. Да, да, автомобильная авария, в которой я получил сотрясение мозга! – объяснил он, заметив моё удивление. – Вы сейчас подумали, конечно, что от этого я тронулся умом, вот и несу всякую чушь, но на самом деле, мой мозг вдруг приобрёл удивительную способность воспринимать то, что не воспринимают другие. В этом нет ничего странного: ведь иногда надо хорошенько стукнуть и по компьютеру, чтобы он стал нормально работать.

Вокруг нас носятся миллиарды различных частиц, которых мы не видим; через нас проходят сотни или тысячи электромагнитных и прочих волн, которых мы не чувствуем; мы сами являемся источниками постоянного излучения, не подозревая об этом, – так что же странного, спрашиваю я, если чьё-то восприятие обостряется, и он начинает ощущать хотя бы малую часть многообразных явлений, происходящих вокруг него? Уверяю вас, такие люди есть, и свидетельства о ясновидящих тому подтверждение, пусть даже большинство подобных историй мошенничество или самообман. 

После аварии я непостижимым образом стал видеть мир во всей его целостности, со всеми взаимосвязанными процессами, которые идут в нём. Они открылись мне так чётко, так ясно, что я не понимал, как раньше мог не видеть этого; наконец, в одну из августовских ночей произошло моё вознесение. Почему именно в августовскую ночь? – потому что август самый удивительный месяц в году. В августе происходит сближение земной и космической сущности, земли и неба, – не случайно, это пора звездопадов. Всемирная матрица становится доступнее для нас, в неё легче проникнуть, вот и я проник,  однако предпочтительнее говорить – вознёсся.

–  Прямо-таки вознеслись? – не выдержал я. – Как святые возносились?

– Напрасно иронизируете, – обиженно сказал он. – Я думаю, в историях о вознесении святых есть какая-то первооснова: они возносились не в буквальном смысле, разумеется, а подобно мне, когда моя духовная сущность вознеслась к всемирной матрице. Это было всё равно, что родиться заново – вот почему я так сказал.

– Что же вы почувствовали и увидели? – решил я поддержать его повествование.

– Говорю вам: я вознёсся, – оно произнёс «вознёсся» по слогам. – Мой дух приобрёл необыкновенную лёгкость и в потоке лучезарного света воспарил над землёй.

– А, свет в конце тоннеля! – сказал я. – Знакомый образ.

– Ничего подобного! – огрызнулся он. – Свет в конце тоннеля, который видят люди, находящиеся на грани жизни и смерти, не внешний, а внутренний: это реакция подсознания на угасание жизненных функций. Она так же естественна, как крик «ой», когда вы обожжёте палец: рецепторы кожи одинаково у всех реагируют на ожог, рецепторы мозга одинаково у всех реагируют на приближение смерти. Подсознательное и коллективное бессознательное вызывают определённые образы в угасающем сознании, – надеюсь, вы читали Фрейда и Юнга?..

Свет же, который видел я, был следствием невероятных энергетических вихрей, сопровождающих мой вход в матрицу. Между прочим, подобные вихри видел Ван Гог,  отражая их на своих картинах, однако и его считали сумасшедшим… Но продолжу: вознёсшись, я оказался внутри бесконечной матрицы, часть которой занимала матрица Земли. Я воочию увидел всё что происходило на нашей планете: каждое событие и каждая эпоха были заключены как бы в отдельных файлах. Я вошёл в один из них и очутился в трёхтысячелетнем прошлом, причём, не только вошёл, но стал действующем лицом, приобретя все признаки реального человека.

– Так вы были реальным человеком, или это, всё же, игра воображения? – снова спросил я.

– Я был реальным человеком; во всяком случае, мои ощущения были такими, – твёрдо ответил он. – Я жил в Израильском царстве, моё имя было Нафанаил.

***

– Сколь великим и славным было Израильское царство при царе Давиде и сыне его Соломоне! – продолжал он. – Я не застал царя Давида, родившись уже после его смерти, но многие истории о нём слышал при дворе Соломона. Все знают, как Давид сразил Голиафа, но исход этого поединка лишь доказывает, что побеждает тот, у кого более совершенное оружие; гораздо интереснее история любви Давида и Вирсавии, о которой во дворце рассказывали шёпотом, ведь Вирсавия была матерью Соломона, а Давид – его отцом.

Давид имел семь жён, не считая Вирсавии: это, конечно, намного меньше, чем у Соломона, который превзошёл отца во всём, в том числе в любвеобильности, но помимо жён у Давида ведь были и наложницы. Тем не менее, ему хотелось новых женщин, и в связи с этим возникает интересный вопрос: у всех ли выдающихся личностей наблюдается повышенный сексуальный аппетит? Как вы считаете? – Нафанаил посмотрел на меня.

– Затрудняюсь ответить, – пожал я плечами. – Впрочем, у каждого по-разному. Вспомнить хотя бы Канта, который вообще не знал женщин: вся его жизненная  энергия обратилась в гениальные произведения. Однако он был, всё же, кабинетный учёный, а что касается людей опасных профессий, к которым без сомнения относятся и политики, то мы знаем множество историй об их любовных похождениях.

– Вот-вот! – обрадовался Нафанаил. – И я так думаю! Опасность чрезвычайно способствует сексуальному влечению, а если прибавить к ней ещё и значимость, то влечение возрастает многократно. Царь Давид прожил трудную и опасную жизнь: он  много раз находился на краю гибели и лишь чудом стал царём после Саула, победив его сыновей и внуков. Согласитесь, подобное существование прибавляет адреналина, – как же тут не прельститься женской красотой? Надо ли удивляться, что имея уже семь жён и десятки наложниц, Давид воспылал страстью к Вирсавии?

О, это известная история, и она довольно точно отражена в Библии, – с улыбкой продолжал Нафанаил. – Царь Давид любил прогуливаться по крыше своего дворца, где был устроен висячий сад, и вот он увидел оттуда, как Вирсавия купалась. Она никак не подозревала, что будет застигнута за этим занятием, поскольку купальня находилась в закрытом дворике, однако сверху всё было видно… Боже, как прекрасна купающаяся женщина! Даже не самая привлекательная из них становится неотразимой, когда она, томно изгибаясь, льёт на себя потоки воды, слегка касаясь всех прелестей своего обнажённого тела и тихо напевая при этом.

Я невольно засмеялся:

– Сколько вам лет? Я имею в виду возраст вашего тела, а не трёхтысячелетнего духа.

– Какая вам разница? – буркнул он. – Ну, скажем, за шестьдесят.

– Так и я думал: время старческих эротических фантазий. Немало произведений создано под их влиянием: взять хотя бы «Тёмные аллеи» Бунина, – сказал я, и чтобы сгладить впечатление от своей бестактности, прибавил: – Впрочем, выглядите вы намного моложе.

– Благодарю, – кивнул он с изрядной долей иронии. – Вы не очень-то деликатны, но я вам благодарен за откровенность. Если и дальше по ходу моего рассказа вам придут в голову какие-нибудь нелицеприятные мысли, не стесняйтесь высказывать их столь же откровенно: острые замечания, как резец скульптора, оттачивают рассказы до совершенства.  

– Обещаю, – согласился я, отпив ещё немного коньяка и ощущая уже нечто вроде симпатии к этому человеку.

– Итак, Давид увидел Вирсавию, когда она купалась, –  продолжал он, – и как поведала нам Библия, а её повествование записано со слов слуг Давида, он возжелал Вирсавию столь сильно, что немедленно приказал привести её. Тут-то и выяснилось, что она замужем, причём, за одним из приближенных царя, отчего и дом её мужа был возле царского дворца. Мужа звали Урия; он входил в число так называемых «могущественных людей», личную гвардию Давида, а в данное время находился при войске, сражавшемся в одной из приграничных с Израилем областей.

Вы думаете, Давида остановило замужество Вирсавии, да ещё за близким царю человеком? Ничуть не бывало! Недаром Фрейд считал сексуальное влечение самым сильным из всех человеческих чувств – оно легко подавляет все остальные, какими бы благородными они ни были. То же относится и к Вирсавии: забыв о супружеском долге, она откликнулась на страстный призыв Давида, впрочем, вряд ли можно осуждать её за это, ведь он был царём.

Вы же знаете, – взглянул на меня Нафанаил, – сколько поклонниц всегда окружает знаменитых, талантливых, влиятельных мужчин! Было бы клеветой на женский пол утверждать, что эти восторженные поклонницы жаждут внимания своих кумиров, а то и близости с ними, исключительно в надежде на какие-нибудь милости и материальные блага, – нет, женщины стремятся к выдающимся мужчинам бессознательно, поскольку в женщине заложен мощный инстинкт, требующий, чтобы для продолжения рода она выбирала лучших представителей мужской части человечества. Не бывает девушек, не мечтающих о сказочном принце; большинство из них выходят потом замуж за заурядных мужчин, но мечта о сказочном принце остаётся на всю жизнь. И вот, представьте, женщина встречает свой идеал, так может ли она удержаться, особенно если видит ответный призыв?..

Не будем же строги к Вирсавии: она поступила так, как должна была поступить, а всякие словеса о моральном долге, религиозных установлениях и прочем бессильны перед глубоким чувством, обусловленным требованием самой женской натуры. Да и что получила бы Вирсавия, не поддайся она любви Давида? Долгую унылую жизнь с опостылевшим мужем, – а уж Израиль точно не получил бы Соломона, величайшего царя в своей истории.

***

– Не надо убеждать меня, я согласен с вами, – сказал я. – Но что было дальше? Я смутно помню эту историю.

– Ага, заинтересовались! «Любви все возрасты покорны»!.. – воскликнул он. – Что же, дальше было так. Вирсавия стала жить во дворце Давида, где они днём и ночью предавались пламенной любви, и через месяц Вирсавия забеременела. Некоторые противозачаточные средства существовали и тогда, но они были под категорическим запретом. Человечество должно было неуклонно размножаться, дабы выжить в тяжёлых условиях, да ещё обеспечить рабочей силой большое число необходимых занятий, требующих много ручного труда, – и это не говоря о войнах, которые отнимали тысячи и тысячи жизней! Это в нашу эпоху, в цивилизованных странах основным показателем народонаселения становится его качество, а не количество, – а тогда без высокой рождаемости было не обойтись. Между тем, скольких бед, сколько трагедий можно было бы избежать, используй мужчины и женщины противозачаточные средства…

Трудно сказать, как развивались бы отношения Давида и Вирсавии дальше, но беременность всё изменила. Давид срочно отозвал с войны Урию, мужа Вирсавии, в надежде, что тот после длительной разлуки с женой не применит исполнить свой супружеский долг, и этим можно будет объяснить беременность Вирсавии. Однако Урия оказался привержен старому обычаю, согласно которому воин давал обет воздержания от связи с женщиной, пока не окончится война.

Ждать, пока она окончится, Давид не мог, потому что признаки беременности Вирсавии проявлялись всё отчётливее. Он вновь отослал Урию на поля сражений, при этом написав письмо командованию об использовании несчастного мужа Вирсавии на самых опасных участках. Вскоре Урия погиб, и Давид женился на Вирсавии, которая, таким образом, сделалась его восьмой женой. Родившийся у них ребёнок умер, но после родился второй, Соломон, которому предстояло стать царём, для чего ему, правда, пришлось после смерти Давида выдержать жестокую борьбу со сводными братьями. Один из них публично изнасиловал наложниц Давида, что считалось божественным возмездием за то, что Давид тайно овладел женщиной другого мужчины.

– Бедные наложницы! – заметил я. – Они-то в чём виноваты?

– По представлениям древних, вожделение через женщину овладевает мужчиной, и он становится способным бог весть на что, – охотно ответил Нафанаил. – Помните миф о горгоне Медузе? Она была чудесной девушкой с густыми золотистыми волосами, с дивным лицом и стройной фигурой. Пленившийся её красотой бог Посейдон напрасно добивался взаимности Медузы и, в конце концов, набросился на неё, чтобы взять силой.  Она пыталась спрятаться в храме богини Афины, но Посейдон настиг её там и изнасиловал. В наказание за осквернение храма боги наказали отнюдь не Посейдона, а Медузу: она была превращена в жуткое чудовище, со змеями вместо волос и лицом настолько ужасным, что один взгляд на неё превращал смотрящего в камень  

– Жертва изнасилования, которую обвиняют в том, что она сама стала причиной насилия, – кивнул я. – Сейчас подобное обвинение тоже встречается.

– Но в прежние времена это было распространённым мнением, – сказал он.  – Влияние женщины считалось роковым, даже демоническим, особенно если это сильная женщина. Такое влияние рассматривалось как угроза, требующая контроля со стороны мужчин, а сама Медуза долгое время была символом для тех, кто стремился демонизировать женскую власть. Это не мои слова, так говорит одна из современных феминисток, а другая утверждает, что мужчины, пересказывая эту историю, превратили Медузу в чудовище, потому что они боятся женских желаний.

– Если бы они были определенными и точными, эти женские желания, мы бы вряд ли боялись их, – глубокомысленно изрёк я. – Но ведь нет ничего более изменчивого, чем желание женщины; недаром одним из символов женского начала у китайцев была «изменчивая вода», то есть река: в ней всё так же непостоянно, как в женщине.

– Но, может быть, в этом и состоит женское очарование? Разве изменчивые воды реки не лучше, чем стоячая вода? – возразил Нафанаил. – Впрочем, мы с вами углубляемся в философию, а мне хотелось ещё многое рассказать о своих путешествиях во времени. Если не возражаете, вернёмся ко двору царя Соломона, откуда они начались.

– Ради бога, – пожал я плечами.

*** 

– Вознёсшись или заново родившись, как вам угодно, я увидел, что стою среди придворных во время приёма египетских послов, – рассказывал Нафанаил. – Никто не косился на меня, никто не вопрошал, что я тут делаю: я будто был на своём обычном месте.

Сам приём был великолепен: царь Соломон восседал на троне из слоновой кости, украшенном золотом и драгоценными камнями; одежда царя была сшита из тончайших тканей, которые привозят по караванным путям из Индии и Китая, а сверху на нём был золототканый плащ, застёгнутый пряжкой с рубинами и изумрудами. Царская корона тоже была усыпана этими камнями, причём, они были так искусно обработаны, что переливались множеством оттенков  в свете десятков ярких факелов тронного зала.

Окружавшие трон высшие царские сановники были одеты столь же пышно, хотя, конечно, их одеяния уступали царским. Да и весь зал был украшен с необыкновенной роскошью, для чего из дворцового хранилища были извлечены произведения лучших царских мастеров. Я знал, что всё это должно было воздействовать на египетских послов: они должны были увидеть, как еврейский народ, когда-то находившийся в рабстве у египтян, сумел создать великую державу, которая теперь выступает полноправным союзником Египта. Ходили слухи, что Соломон хочет жениться на дочери фараона и собирается и об этом вести переговоры с послами.

Послы были, однако невозмутимы: казалось, они вовсе не замечают великолепного приёма, а их подарки, преподнесённые царю, были, надо признать, не менее богаты, чем то что находилось в зале.

Сегодня был первый визит послов, никакие переговоры во время него не велись – послы лишь осведомились о здоровье и пожелали счастья и удачи царю Соломону, а он, в свою очередь, спросил о здоровье их повелителя и тоже пожелал ему всяческого процветания. На этом приём был окончен: послы, непрерывно кланяясь, покинули тронный зал, а царь, отпустив придворных, удалился в личные покои.

Я вышел из зала, не зная, куда мне податься; тут ко мне подошёл один из царских слуг.

– Мой господин, – сказал он, поклонившись чуть не до пола, – вас зовёт великий царь. Позвольте проводить вас к нему.

– Да, – ответил я, недоумевая, откуда я известен царю и зачем ему понадобился. Заметьте, я прекрасно понимал, что мне говорят, и меня понимали.

Я решил ничему не удивляться: если царь требует, чтобы я пришёл, значит, так и надо.

Мы прошли через несколько залов, меньших, чем тронный, но тоже красиво  украшенных, и остановились перед огромными дверями из черного дерева; они были настолько гладкими, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Перед дверями стояли стражники в блестящих доспехах, с парадным оружием; они тут же пропустили нас, – видимо, о нашем приходе уже знали.

Войдя в двери, мы очутились в саду, впрочем, лучше сказать, в удивительном зверинце. Среди пышных деревьев ходили дивные животные: лев с золочёной гривой, олень с посеребрёнными рогами, снежно-белый леопард, – и много-много других. Признаться, я отпрянул, когда лев приблизился ко мне, но слуга шепнул:

– Не бойтесь, мой господин, все животные ручные.

Мы пошли дальше и скоро оказались во втором саду, который находился выше первого и был отделён от него раздвижной деревянной решёткой и лестницей. Тут было царство птиц: в больших и малых золотых клетках, развешённых повсюду или стоящих на земле, сидели птицы с яркими перьями и пышными  хвостами: они пели, насвистывали, щебетали; попугаи говорили человеческим голосом.

Всё это было забавно, но несколько шумно, поэтому я вздохнул с облегчением, когда мы вошли в третий сад, расположенный ещё выше. Там в длинных узких бассейнах, наполненных прозрачнейшей водой, плавали разноцветные рыбы, чьи спины то показывались на поверхности, то исчезали в глубине. Бассёйны эти располагались посредине сада, один за другим, а вокруг пышно цвели цветы, и каких здесь только не было: на кустарниках, на земле, на шпалерах, в подвесных вазах!

От их сладкого аромата слегка кружилась голова, но скоро мы снова подошли к лестнице. Поднявшись, мы встали перед полукруглой резной дверью, ведущей в здание из белого камня. Она отворилась, и из неё вышел крепкий человек с кинжалом за поясом.

– По зову великого царя, – сказал слуга.

Человек кивнул и подал мне знак войти; слуга поклонился и исчез.

– Иди вперёд, – приказал мне человек с кинжалом; я повиновался. Поднявшись ещё по одной лестнице, я вошёл в обширную шестиугольную комнату, по углам которой стояли нефритовые колонны, а стены были покрыты светлым деревом. В четырёх простенках были окна, в двух – двери: одна, через которую мы вошли, другая –  рядом. Мне невольно подумалось, что эта вторая дверь ведёт на крышу дворца, откуда царь Давид в своё время увидел Вирсавию.

Посредине комнаты было нечто вроде алькова с балдахином, а возле него стояли два кресла и маленький стол со стулом. На одном из кресел сидел царь Соломон: он был теперь в простой длинной, полотняной рубахе, подвязанной на поясе шнуром.

– А, Нафанаил! – сказал мне Соломон. – Долго же мне пришлось тебя ждать

Я неловко поклонился и отвечал с запинкой:

– Виноват… великий царь. Но я пришёл сразу же, как меня позвали.

– Значит, мои слуги не торопятся выполнять мои поручения, – сказал он. – Что поделаешь, я их разбаловал: они стали ленивыми и медлительными.

Он с улыбкой посмотрел на человека с кинжалом, стоявшего рядом с ним и не спускавшего с меня глаз. Лицо человека было неподвижно, тогда Соломон  прибавил:

– Из любого правила есть, конечно, исключения, и это хорошо: жизнь, состоящая из одних правил, была бы слишком скучной… Однако перейдём к делу – я позвал тебя Нафанаил, вот зачем: твой отец, носивший такое же имя, как ты, играл на большой трубе, когда царь Давид перевозил Ковчег Завета в Иерусалим. Я хочу, чтобы ты завтра играл на этой же трубе, дабы показать преемственность между переносом Ковчега в Иерусалим и строительством храма здесь. 

«Выходит, моего отца тоже звали Нафанаил; он был трубачом во время священных процессий, – подумал я. – Но умею ли я играть на трубе? Что же мне ответить царю?»

– Всем известно, сколь ты искусен в игре на трубе, – сказал Соломон. – К тому же, ты благочестив, соблюдаешь законы божеские и человеческие; ты достоин присутствовать на обряде освящения храма, оживляя церемонию свой игрой. Египетские послы тоже приглашены на эту церемонию, а египтяне сильно привержены  священным обрядам. Ты наверняка уже слышал, что я собираюсь жениться на юной дочери египетского фараона; этот брак должен скрепить союз между Египтом и Израилем. Однако ещё не было случая, чтобы дочь правителя Египта вышла замуж за еврея, – правда, Моисей был усыновлён дочерью фараона, а за Иосифа выдали замуж дочь египетского жреца, но это далеко не одно и то же.

 Согласятся ли послы на этот брак? Не выдвинут ли они неприемлемые условия?.. Ты понимаешь, как мне важно завоевать доброе расположение послов? – взглянул он на меня. – Конечно, одна твоя музыка вряд ли поможет нам, но у нас есть в запасе и многое другое… Да и тебе будет полезно присутствовать на церемонии: ты прекрасный молодой человек из хорошей семьи и подаёшь большие надежды. Мне нужны такие люди: я намерен тебе покровительствовать.

– Благодарю, великий царь! – только и оставалось ответить мне, после чего Соломон милостиво улыбнулся мне и махнул рукой, показывая, что я свободен. Человек с кинжалом отвёл меня к выходу из царских покоев, а там уже ждал слуга, который сопроводил в основные помещения дворца.

*** 

– Таким образом, оказалось, что я из хорошей семьи, подаю большие надежды, великолепно играю на трубе и отмечен милостью самого царя Соломона, – улыбнулся Нафанаил. – Ну, скажите, могло ли мне привидеться такое?

– Порой видения бывают чрезвычайно правдоподобными, – неопределённо ответил я.

– Тогда слушайте дальше, – сказал Нафанаил. – Слушайте об освящении Иерусалимского храма, чему я был свидетелем. 

Освящение состоялось перед Праздником кущей – праздником сбора плодов; это один из лучших праздников, когда люди радуются урожаю и устраивают трапезы друг для друга. В Иерусалим прибыло множество народу; все старейшины Израиля и главы родов приехали сюда, чтобы присутствовать при освящении храма, а затем насладиться Праздником кущей.

Храм, возвышавшийся на горе над Иерусалимом, вызывал всеобщее восхищение. Его строили семь лет; для его возведения пригласили искуснейшего финикийского зодчего Хирама, которому царь Соломон отдал двадцать городов в оплату за это. Не счесть, сколько камней, кедров, кипарисов, меди, серебра и золота ушло на строительство, ведь храм должен был стать земным домом Бога. Дворец Соломона находился поблизости, и Хирам соединил особой галереей дворец царя с храмом.

В день освящения Соломон, однако, не воспользовался этой галереей, а сошёл вниз к народу, чтобы возглавить процессию. Он подставил своё плечо под носилки, на которых несли Ковчег Завета, и шёл так до самого храма, перед которым была сооружена специальная площадка для египетских послов, чтобы они могли всё видеть и слышать.

Меня поставили в процессии позади старейшин, глав родов и прочих уважаемых людей, однако я был в числе избранных, которых пропустили через обитые медью ворота во внутренний двор храма. Двор был построен из трёх рядов обтёсанного камня и кедровых брусьев; в нём стояли жертвенники и чаши для омовений, украшенные изображениями херувимов, львов и быков; одна из этих чаш была огромного размера.

В центре двора располагалось само здание храма; его стены были обшиты кедром и покрыты золотом, так же, как и пол; на стенах были изображены херувимы и распускающиеся цветы. Внутри храма находились три смежных зала, отделённые друг от друга большими деревянными дверями: Притвор, означающий переход от мирского к священному, Святилище, где должны были проводиться богослужения, и Святая Святых – зал, предназначенный для Ковчега Завета. Этот зал был отделён, помимо дверей, широкой дорогой завесою, но сейчас она была откинута; сюда торжественно внесли Ковчег Завета, а в Святилище зажгли десять золотых семисвечников, которые отныне должны были гореть постоянно, освещая храм и днём и ночью.

Соломон и нёсшие Ковчег бережно установили его на каменное основание, которое являлось подножием Бога. Два гигантских херувима из дерева, покрытые золотом, простирали по одному крылу над Ковчегом, касаясь стен другими крылами.

Установив Ковчег, Соломон вознёс молитву, слова которой громко повторяли глашатаи в храме и на улицах:

– Я построил храм в жилище Господу, место, чтобы пребывать Ему вовеки. Но поистине, жить ли Богу на земле? Небо и небо небес не вмещают Бога, тем менее, сей храм, я построил для Тебя, Господи!

Тут мне дали знак, и я стал дуть в свою трубу. С ужасом ждал я, что из неё раздадутся какие-то невообразимые звуки, поскольку я никогда до этого не играл на трубе. Но нет, получилось что-то вроде возвышенного гимна, который немедленно подхватили другие музыканты, расставленные по всей процессии: вышло совсем неплохо, как будто мы не один час репетировали. В тот же миг восторженные крики народа заглушили наше исполнение, так что я не знаю, произвело ли оно ожидаемое впечатление на послов Египта. Впрочем, освящение храма стало делом величайшей важности для всего народа, и не понять этого было нельзя.

Четырнадцать дней длились праздники: такого веселья Иерусалим не знал ни до, ни, думаю, после этого!

***

Вскоре я вновь был вызван к царю, – продолжил Нафанаил после некоторой паузы. –  Он принял меня в той же шестиугольной комнате, но теперь здесь не было человека с кинжалом.

– Благодарю тебя, Нафанаил, – сказал Соломон, когда я ему поклонился. – Ты показал всю силу своего искусства: отныне музыка, которую ты играл, станет звучать на всех торжественных церемониях.

– Боюсь, она не была услышана египетскими послами, о, великий царь! – отвечал я. – Ликование народа заглушило её.

– Зато послы по достоинству оценили освящение храма, – сказал Соломон. – Я надеялся, что они проникнутся высоким духом этой церемонии, и не ошибся. После окончания праздников мы продолжили переговоры, но, прежде всего, речь пошла не о государственных вопросах, а о божественных. Неисповедимы пути, ведущие к Господу: Моисей, познавший истинного Бога, познал его именно в Египте, а перед тем у египтян был фараон Эхнатон, тоже подошедший к познанию Господа и посвятивший ему храмы. Послы не говорили об этом, ведь Эхнатон предан забвению в Египте, старая вера восторжествовала над новой, – однако и я, и они нашли немало общего в наших верованиях.

Знаешь ли ты, что у них есть бог Пта, который есть начало и конец всего сущего, и именем которого часто называют всю их страну? Он открывает врата из вечности для входящих в земной мир и закрывает их за выходящими из мира, ибо из вечности мы вышли и в вечность уйдём. Правда, египтяне уверяют, что для тех кто покидает мир, существуют ещё семь или даже трижды по семь ворот, через которые душа должна пройти, чтобы получить вечное блаженство или уничтожиться, если она того заслуживает.

«К чему такие сложности? – сказал я. – Разве Господь не может сам рассудить, как быть с душой каждого из нас? Нужны ли помощники тому, кто всемогущ?». Они стали долго рассказывать о своих богах, и я понял, что эти боги лишь предтечи к познанию Господа, – ступеньки, ведущие в вышнюю высь. Но в остальном египтяне правы: есть вечность, перед которой весь наш мир не более чем песчинка в безбрежном океане, а мы подобны искрам от огня, вспыхивающим и гаснущим во тьме…

Нафанаил улыбнулся:

– При этих его словах я вспомнил: «Всё суета и суета сует», и, поверите ли, именно так он и сказал: – Всё суета и суета сует. Всё что есть, то было, и нет ничего нового под Солнцем: всё возвращается на круги своя.

Видимо, он заметил, что я улыбаюсь, и прибавил:

– Ты молод, и, даст Бог, не скоро откроются перед тобой врата вечности, так наслаждайся же жизнью, но помни о Господе! Не для этого ли мы построили наш храм?..  Не важно, есть ли в нём Бог, – главное, что у нас есть храм. Он будет стоять вечно, ибо вечно стремление человека к высшему совершенству, – и если даже храм из камней и дерева будет  разрушен, он останется нерушимым в сердцах и умах людских. Многие будут его служителями, явными и тайными, до тех пор, пока всё человечество не сольётся в вечном царствии божьем на Земле. 

Может быть, и ты станешь одним из служителей Храма, но пока юность не отцвела на ланитах твоих, вкуси радости жизни! Веселье юноши подобно сладкому вину, а веселье старика – горькому, ибо видит он уже врата вечности, готовые открыться перед ним. Так веселись же, юноша, в дни молодости твоей и не вспоминай о старости!..

Хочешь ли ты увидеть моих наложниц? – спросил Соломон. – Лучшие из дев человеческих собраны у меня, а среди них первейшей была царственная Суламита. Когда она была молода, и я был молод, почти как ты сейчас, мы с ней познали все наслаждения любви. Любовь это божественное чувство, данное нам как предвкушение блаженства, перед которым не страшны даже врата вечности; большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её.   

У меня было шестьдесят цариц и восемьдесят наложниц и девиц без числа, – мне ли не знать любви? – продолжал Соломон. – Но что лилия между тернами, то Суламита была между девицами: пленила она сердце моё одним взглядом очей своих! Как лента алая были губы её; прекрасны были ноги её, а округление бёдер, как ожерелье, дело рук искусного художника. Живот её был, как круглая чаша, чрево её – ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца – как двойни серны…

 Соломон расчувствовался, говоря это, а я продолжал посмеиваться про себя, но его было не остановить:

– Я велел сделать носилки для себя из дерев ливанских; столпцы сделать из серебра, подлокотники из золота, сиденье из пурпуровой ткани; внутри носилки были убраны с любовью дщерями иерусалимскими. Так я посетил мою возлюбленную, а она была единственной дочерью у матери; я дал дорогие подарки, чтобы вошла Суламита в мой дом. Но Суламита не из-за богатства полюбила меня, ибо если бы кто давал все богатства  за любовь, то был бы отвергнут с презреньем. Нет, её любовь была ответом на мою: много чего говорил я ей, и слова мои шли от сердца, так что и она полюбила меня. Нам мало было ночи на любовном ложе, – и днём мы искали друг друга, как будто долго были в разлуке! Я не жалел для неё ничего: золотые подвески с серебряными блестками, что я подарил ей, были непревзойдёнными по мастерству и красоте, это признано всеми…

***

Теперь всё это ушло, как вода уходит в песок, – сказал царь. – Врата вечности затворились за Суламитой; что мне мои жёны и наложницы, если не могу я забыть её? Вот теперь я женюсь на дочери египетского фараона, ибо такова воля Господа, и так нужно для Израиля, но печален будет наш союз…

Много мудрости познал я, и от того познал и многие печали, однако ты, Нафанаил, будь беспечен и радостен в лучшие годы твоей жизни. Ступай же к наложницам и выбери любых, каких захочешь. Через все искусы наслаждения проведут они тебя, и ты познаешь такое блаженство, которого не знал прежде. Люби, ешь, пей, веселись, ибо краток век человеческий, и ни единый миг его не должен пропасть даром!.. О судьбе же наложниц, которых выберешь, не беспокойся: они не будут более наложницами, я выдам их замуж. Никто ни в чем не упрекнёт их, потому что я дам им такое приданное, что умолкнут все злые языки… Иди же, юноша, и возблагодари Господа за то, что он создал тебя таким, каков ты есть! Велико милосердие его, даровавшее нам ценнейший дар – земную любовь!

– И я пошёл к наложницам царя, и действительно познал такое блаженство, которого не знал прежде, – улыбнулся Нафанаил. –  Но ведь вы опять станете утверждать, что это эротические фантазии?.. Перейду лучше к своему следующему путешествию, которое было отделено от первого почти тысячью лет.

– Вот как? – сказал я, чтобы что-нибудь сказать. – Что же, рассказывайте…

Кладезь знаний

– В следующий раз я оказался в Александрии в то время, когда Клеопатра, победив с помощью Юлия Цезаря своего братца Птолемея, правила Египтом при помощи Марка Антония, – он  обернулся к дремавшему бармену, кашлянул и показал свою пустую рюмку. Бармен нехотя поднялся, подошёл к нам и налил коньяку Нафанаилу и мне, хоть я об этом не просил.

– Вы, стало быть, и Клеопатру видели? И Цезаря тоже? – спросил я.

– Клеопатру видел, а Цезаря – нет: его убили в Риме, – сказал Нафанаил. – Я работал в Александрийской библиотеке, помогал восстановить её фонды, которые сильно пострадали от пожара, который случился здесь, когда войска Цезаря и Клеопатры сражались с войсками Птолемея.

По счёту этот Птолемей был тринадцатым в династии, основанной в Египте ближайшим соратником Александра Македонского – Птолемеем Сотером. Тринадцатый Птолемей, как и положено царю с такими порядковым номером, был никудышным правителем, к тому же, совсем молодым: при вступлении на престол ему было девять лет. Вместо него всеми делами заправляли придворные, жадные и бесчестные, которые довели Египет до краха, и если бы не Клеопатра, государство погибло бы. Это была необыкновенная женщина: прежде всего, она сумела добиться расположения Цезаря, – да что там расположения, сильной любви! «Хотя красота этой женщины и не была тою, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимою прелестью, и потому её облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу. Самые звуки её голоса ласкали и радовали слух». Это слова Плутарха, который родился через восемьдесят лет после её смерти, но описал Клеопатру, будто видел воочию.

Цезарь настолько увлёкся Клеопатрой, что готов был жениться на ней вопреки римским обычаям, а сына, которого она родила ему, хотел признать своим наследником, но не успел, погибнув в результате заговора. Птолемей, брат Клеопатры, погиб ещё раньше, так что она стала править Египтом, но тут прибыло римское войско во главе с Марком Антонием. Он был враждебно настроен к Клеопатре, считая её виновницей гибели Цезаря, но Клеопатра явилась Антонию на судне с вызолоченной кормой, пурпурными парусами и посеребрёнными вёслами; сама она восседала в наряде Афродиты, по обе стороны от неё стояли с опахалами мальчики в виде эротов, а управляли кораблём служанки в одеяниях нимф. Антоний был совершенно очарован, и вскоре потерял из-за Клеопатры голову – вначале в переносном, а потом и в буквальном смысле.

Моё пребывание в Александрии пришлось на самую счастливую пору их отношений. Снова вспомню Плутарха, потому что лучше не скажешь: «Вместе с ним она играла в кости, вместе пила, вместе охотилась, была в числе зрителей, когда он упражнялся с оружием, а по ночам, когда он слонялся по городу, останавливаясь у дверей и окон домов и осыпая обычными своим шутками хозяев, людей простого звания, Клеопатра и тут была рядом с Антонием, одетая ему под стать».  Она родила ему двух сыновей и дочь, и он готов был на всё ради неё – что уж упоминать о такой мелочи, как передача Александрийской библиотеке всех книг из Пергамской библиотеки, самой большой на свете!

Я шучу, конечно, это вовсе не мелочь, – усмехнулся Нафанаил. – В Александрийской библиотеке теперь было семьсот тысяч книг – больше, чем до пожара. Научные и учебные, по всем отраслям знаний, они привлекали в Александрию учёных и жаждущих истины людей со всего мира. Для них были построены жилые помещения и большая столовая, при этом проживание и питание были бесплатными, за государственный счёт. Так повелось со времён первых Птолемеев, которые хотели сделать Александрию центром мировой культуры, и весь комплекс библиотечных построек назвали Музеоном, то есть Храмом Муз.  

Он и был таковым, могу свидетельствовать, а Александрия была лучшим городом на земле; никогда я не видел ничего подобного. Выстроенный на пустом месте по гениальному плану Александра Македонского, этот город был просторен, удобен и красив. При входе в бухту, на острове Форос, днём и ночью горел  Александрийский маяк, выше которого не было ничего. Он считался одним из семи чудес света и сам по себе привлекал в Александрию множество любопытных, приносивших городу неплохой доход.

Гробница Александра Македонского тоже привлекала всеобщее внимание: великий царь покоился в золотом саркофаге с прозрачным хрустальным верхом. Тело Александра совершенно не было тронуто разложением: он лежал в своих доспехах, будто спал; на голове его была золотая диадема.

***

Я трудился вместе с десятками других людей в библиотеке, приводя её в порядок, и попутно изучал книги, – продолжал Нафанаил, – Какое это было блаженное, беззаботное время! Я ни в чём не нуждался, занимался любимым делом, прекрасно себя чувствовал; дни пролетали один за другим, и каждый был так же хорош, как предыдущий.

Клеопатра часто наведывалась к нам, торопя с восстановлением библиотеки; тогда-то я и был представлен царице. Она не была красавицей, это правда: лицо вытянутое, нос с горбинкой, подборок, выступающий вперёд; стройной фигурой она тоже не отличалась, имея среднее телосложение. Но правда и то, что Клеопатра отличалась необыкновенным обаянием, и дело даже не в умении пользоваться всякими женскими штучками, а в искреннем внимании, с которым она относилась к мужчинам, причём, это внимание не было назойливым, но ровно таким, каким должно было быть. Каждый мужчина, находящийся рядом с ней, чувствовал, что он ей интересен, а ведь это самое лучшее средство завоевать мужские сердца. Ради внимания женщины, ради её сочувствия и участия, мы готовы простить ей массу недостатков, включая внешние. Когда мы чувствуем, что интересны женщине, что мы симпатичны ей, остальное имеет уже мало значения.

– Но Клеопатра, судя по описаниям, умела ещё быть в высшей степени обольстительной, а в любовных ласках ей вообще не было равных, – заметил я.

– Насчёт любовных ласк не могу сказать, мне не пришлось их испытать, – вздохнул  Нафанаил. – Однако слухи о её любовном искусстве ходили самые фантастические: находились, якобы, даже сластолюбцы, готовые отдать жизнь за ночь её любви. Это было описано потом Аврелием Виктором, а вслед за ним Пушкиным в «Египетских ночах».

Мне, повторяю, не довелось узнать, – может быть, к счастью, – какой была Клеопатра в любви, но по поводу обольстительности могу подтвердить: она умела пользоваться всем, что природа и искусство дают женщине, дабы сделать её неотразимой. К нам, в библиотеку, Клеопатра приходила в простых нарядах и почти без украшений, но и в таком виде она была очаровательна; само общение с ней было наградой, именно так мы это  и воспринимали.

– Нашёл ли ты то, что искал, Нафанаил? – спрашивала она меня при очередном посещении библиотеки.

– Нет, великая царица, но мне посчастливилось найти много интересного, – отвечал я.

– Но ты уверен, что книга, которую ты ищешь, существует? – продолжала она спрашивать.

– По свидетельствам древних, она должна существовать: Фалес и другие мудрецы утверждают это, – отвечал я.

– Книга, в которой описаны основы основ всего сущего, так что, заглянув в неё, можно найти ответ на любой вопрос? – с сомнением сказала Клеопатра. – Тебе не кажется, что это похоже на волшебство?

– Часто мы считаем волшебством то, что не понимаем, а стоит нам понять, как мы восклицаем: «Великие боги, до чего это просто!», – возразил я.

Царица засмеялась, и смех её был обворожителен.

– Ты, прав, то что лишено завесы тайны, перестаёт быть волшебством, – сказала она. – Выходит, что из-за нашей библиотеки мир теряет загадочность? Это довольно обидно, но что ни сделаешь во имя знаний.

– Загадок в мире столько, что нам никогда не разгадать их все, – снова возразил я.

– И в этом ты тоже прав, – кивнула она. – Ну а что ты разыскал другого интересного? Расскажи нам…

***

– Здесь надо пояснить, что царицу всегда сопровождали её рабыни, прехорошенькие девицы, которые сами по себе производили неотразимое впечатление, – сказал Нафанаил. – Они были так милы – наверное, в результате тщательной  выучки, – что невольно хотелось выглядеть перед ними получше, не говоря уж об их хозяйке. Не удивительно, что, отвечая Клеопатре, я стремился блеснуть красноречием и рассказывал о своих изысканиях так, чтобы получилась увлекательная история. Не знаю, насколько мне это удалось, ведь речь шла о философии, – к счастью, не о самом скучном из её представителей: об Эпикуре. В библиотеке я разыскал его неизвестные ранее манускрипты, о них-то я и говорил Клеопатре.

О, она умела слушать, а ведь этим талантом редко обладают женщины, поскольку они предпочитают, чтобы слушали их! Впрочем, большая часть мужчин тоже слышат, главным образом, самих себя. Клеопатра же, действительно умела слушать так, что видно было, как ей интересен ваш рассказ.

– Благодарю тебе, Нафанаил, – сказала она, когда я окончил. – Ты открыл для меня Эпикура с неизвестной стороны. Я считала, что это был измученный своими болезнями человек, который с иронией обречённого смотрел на мир. Но, оказывается, он вовсе не был злым насмешником, подобно цинику Диогену.

– Нет, царица, в своём учении Эпикур стремился дать практическое руководство для жизни, не причиняющее неудобства, а тем более, вреда другим людям, – отвечал я. – Целью всех человеческих деяний, писал он, является безмятежное и блаженное состояние души, а достичь блаженства можно с помощью удовольствий. Однако не все желания достойны удовлетворения, поскольку за некоторыми из них могут последовать страдания.

– Однако у нас, в Александрии, последователи Эпикура не знают удержу в удовольствиях, – возразила Клеопатра. – Они устраивают роскошные пиры с изысканными яствами, дорогими винами и всем тем, что только может придумать Эрот. Мой двор далёк от аскетизма, но всё же нам далеко до развлечений эпикурейцев, – она посмотрела на своих рабынь, они засмеялись.

– Вряд ли Эпикура можно винить в том, что вытворяют его так называемые ученики, – в свою очередь возразил я. – Сам он прожил жизнь, достойную истинного мудреца, что бы о нём ни выдумывали.

– Да, да, да, от выдумок никуда не денешься! – с большим оживлением подхватила Клеопатра. – Уж мне ли этого не знать! Каких только слухов обо мне ни ходит, но в них нет и сотой доли правды, – она опять посмотрела на своих рабынь, и они возмущённо закачали головами, показывая, как вздорны эти слухи. – Да, я отдала богатую дань любви, – с вызовом продолжала царица, – но разве я не женщина? Разве предназначение женщины не в том, чтобы любить? Разве богини любви – не женщины? Афродита у греков, Венера у римлян, Иштар у вавилонян, и Хатхор здесь, в Египте, – кто они, если не женщины? Видел бы ты, как празднуют египтяне дни, посвящённые Хатхор: праздник богини неба, радости, любви, опьянения, материнства, плодородия, веселья и танцев!

Я могу вспомнить также примеры из истории: царица Хатшепсут, которая правила Египтом много веков назад, полюбила великого зодчего Сенмута. Они не могли соединиться в браке, но вдохновленный её любовью Сенмут построил для царицы великолепнейший храм, который может быть по праву назван восьмым чудом света.

Прекраснейшая Нефертити, чья красота до сих пор восхищает всех нас, страстно любила своего мужа Эхнатона, и под влиянием её любви он достиг высшего откровения и совершенно преобразил Египет.

Аспазия, гетера, служившая Афродите, стала верной подругой и женой Перикла, и его правление стало золотым веком Афин – чего стоит одна лишь постройка Акрополя!

Так было всегда: любовь – это рождение новой жизни; каждая женщина готова к любви, без которой для неё нет жизни, – чем же я виновата, что живу так, как мне назначено богами? Пусть болтают обо мне что угодно, но в моей жизни было только двое мужчин, которых я любила по-настоящему: Цезарь и Антоний. От них я родила детей, как жена рождает от мужа.

Антоний и есть мой муж, а Октавия, которая считается его женой, вовсе ему не жена: он никогда не любил Октавию, а женился на ней только потому, что так решил её брат Октавиан, который боится и ненавидит Антония и через свою сестру вздумал влиять на него.

О, этот Октавиан, он так хочет власти над всеми римскими владениями, что не остановится ни перед чем! – глаза Клеопатры сверкнули гневом. – Он подлый и лживый, а люди подлые и лживые не выносят людей благородных и честных, которые самим своим существованием постоянно напоминают о низости подлых людей. В мире, где не было бы людей честных, подлым людям жилось бы намного легче…

Но я что-то увлеклась сегодня, – внезапно переменив тему, с улыбкой сказала она. – Пришла поговорить о книжной мудрости, а вон куда занеслась!.. Я рада, Нафанаил, что твои занятия столь плодотворны, и благодарна за помощь в приведении библиотеки в порядок. Знания – это то что объединяет и сближает всех нас; во всемирном храме мудрости нет границ и национальностей, на пиру разума все равны.

Я приглашаю тебя, Нафанаил, вечером на пир в моём дворце, – прибавила она с улыбкой. – Конечно, это не такой пир, который устроили бы наши эпикурейцы, но, надеюсь, ты не будешь разочарован.

***

С этими словами она удалилась, и я попал на пир Клеопатры, который невозможно забыть. Пир был в огромной открытой галерее, откуда открывался великолепный вид на ночной город, а вдали сиял огонь александрийского маяка, – продолжал Нафанаил. – Все земные владыки могли бы позавидовать убранству зала: на колоннах была развешена драпировка из драгоценного китайского шёлка и персидского бархата; бронзовые светильники искусной работы были украшены фигурами диковинных зверей, на мозаичном полу лежали львиные и тигриные шкуры; кресла и громадный стол были изготовлены из редкого чёрного дерева; на столе стояли блюда и чаши из чистого золота.

Глядя на эту роскошь, я вспомнил рассказ Плиния о жемчужине Клеопатры. На первом пиру с Антонием царица похвалилась, что легко может потратить десять  миллионов сестерциев за обедом. На такие деньги можно было прокормить целую армию, поэтому Антоний лишь усмехнулся, заявив, что один человек не в состоянии за обедом съесть угощений на десять миллионов сестерциев. Тогда Клеопатра велела, чтобы слуги поставили перед нею чашу с уксусом, после чего сняла серёжку с жемчужиной и бросила  туда, а жемчуг в серёжке был самым большим во всём свете, замечательным и по-настоящему уникальным произведением природы, – стоимость же его определяли как раз в десять миллионов сестерциев. Когда жемчужина растворилась, Клеопатра выпила чашу, и Антоний проиграл спор.

Я всегда считал это легендой, но теперь подумал, что Плиний написал чистую правду. Такого человека как Антоний надо было сильно поразить чем-то, чтобы привлечь его внимание; я только не понимал, почему Клеопатра полюбила его: на вид он был типичным солдафоном, грубым по внешности и манерам, к тому же, судя по мешкам под глазами и отёчному лицу, немало пьющим. Он до смешного напоминал мне одного майора, преподавателя на военной кафедре в институте – такого же грубого и пропойного, да ещё малость не в себе…

Чему вы смеётесь? – спросил Нафанаил, взглянув на меня, потому что я действительно невольно рассмеялся.

– У нас тоже был такой майор на военной кафедре, и тоже с приветом, – ответил я. – Как-то, чтобы показать, в какой он прекрасной физической форме, этот майор сделал шпагат прямо перед нашим строем, и это была не самая экстравагантная из его выходок.

– Чему удивляться? – пожал плечами Нафанаил. – Военные все в какой-то степени ненормальные, потому что они должны убивать, что недопустимо для нормального человека. Не важно, во имя чего они убивают, не важно, кого они убивают: убийство есть убийство, какими бы высокими целями оно ни оправдывалось. В средневековье лишали причастия и заставляли каяться рыцарей, убивавших в Святой земле во имя освобождения Гроба Господня, хотя сама по себе цель их действий ни у кого не вызывала сомнений.

В этом смысле жестокое средневековое общество было честнее современного, которое защищает убийства словесным блудом, а ещё провозглашает героями убийц, многие из которых по-настоящему сумасшедшие. Почитайте мемуары фронтовиков – не ложно-пафосные или прошедшие жёсткую цензуру, а правдивые настоящие мемуары, – и вы убедитесь в этом: на войне нет героев, ибо героизм не может быть связан с убийством. Даже если кто-то спасает товарищей ценой своей жизни, он спасает их для того, чтобы они продолжали убивать. Все пришедшие с войны – все до одного – в какой-то степени ненормальные, некоторые настолько, что не способны вернуться к мирной жизни и становятся опасными для общества.    

Офицеры же поголовно ненормальные, поскольку они не только убивают сами, но и учат убивать и ведут на убийство, а что касается генералов, то это уже серьёзная патология: каждый генерал является потенциальным клиентом психиатрической лечебницы. Если бы они там и находились, мы бы не удивлялись той чуши, которую они несут: чего ещё ожидать от сумасшедших?.. Вы не согласны со мной?

– Согласен в общем, – уклончиво ответил я. – Но вы рассказывали о пире Клеопатры…

– Да о пире! – спохватился он. – Я жадно приглядывался к Клеопатре, сидевшей во главе стола, и Антонию, который сидел рядом с ней. Я хотел понять, за что она его полюбила? От него исходила какая-то звериная сила, и в постели он был похож, наверное,  на неутомимого зверя, но не может быть, чтобы он привлёк Клеопатру лишь этим, ведь она жила с ним как с мужем и родила ему троих детей.

***

– Наконец, Антоний поднялся и провозгласил тост за Клеопатру, – продолжал Нафанаил.  – Он сказал примерно следующее, я воспроизведу его речь, как запомнил: «Друзья! Мы собрались здесь благодаря милости и щедрости великой царицы Клеопатры. Я знаю, сколь много она значит для вас; скажу, однако, что значит она для меня. Когда я прибыл в Египет, как я представлял себе её? Праправнучка одного из соратников величайшего Александра, – и только! Сестра египетского царя, не примечательного ни в чём; его былая соправительница, не имеющая реальной власти; наконец, она просто женщина, и уже потому достойная внимания не более, чем любая другая из женщин.

Встретив её, я понял, как ошибался. Подобно Солнцу явилась она передо мною во всём блеске своём, и тогда будто пелена спала с моих глаз. Прозрев, я увидел не просто женщину, а лучшую из женщин, с которой не могла бы сравниться сама Елена Прекрасная, благосклонности которой добивались боги и люди. Венера даровала нашей царице красоту, а Минерва – мудрость. Сколь редким бывает такое сочетание, и сколь дорого оно ценится; когда же соединяется с волей, смелостью, решимостью и другими качествами, более свойственными мужчинам, чем женщинам, надо ли удивляться, что Клеопатру мы считаем богиней, и в Египте ей поклоняются как божеству.

Однако и на этом не ограничилась щедрость к ней богов: поистине, она – любимица их! Посмотрите на Египет, чем он был ещё недавно и чем стал ныне: страна благоденствует, нищих и обездоленных нет, повсюду правят сострадание и справедливость. Посмотрите также на Александрию, столицу сего славного царства: есть ли более великолепный, просторный и удобный город на земле? В ней находится одно из чудес света, но и сама Александрия – чудо, подобного которому нет на свете.

Не говорю уже о том, – а это следует сказать, – что здесь сосредоточена вся мудрость мира, сотни тысяч наилучших книг, и сотни умнейших и образованнейших людей со всех концов земли нашли здесь себе приют и место для занятий. Чья в этом заслуга? Спрашивать излишне: Клеопатра – покровительница и вдохновитель наук и искусств, чьё первенство не может оспорить даже Минерва.

Пришло время сказать и обо мне: я знавал многих женщин и трижды был женат, но ни с одной из них не был счастлив, да простит меня Юнона! Я понял, что такое счастье и любовь, лишь полюбив Клеопатру, – а полюбил её так сильно, что не хочу более знать никаких женщин. Перед богами и людьми она жена моя, но по закону ещё нет; я решил это исправить: в ближайшее время поеду в Рим и разведусь с Октавией, после чего вступлю в законный брак с Клеопатрой.

Мой заклятый друг Октавий отговаривает меня от этого, но я написал ему: «Что тебе в том, что я живу с моей царицей? Разве ты не спишь то с одной, то с другой женщиной, и тебе нет разницы, с которой из них возлечь, когда тебя томит желание. А Клеопатра не просто женщина на ночь для меня – она жена моя, сама судьба назначила мне её в подруги на веки веков. Я женюсь на ней, пусть хоть небо обрушится на землю!».

Согласна ли ты выйти за меня замуж, возлюбленная моя, душа моя, сердце и дыхание моё? – он опустился перед Клеопатрой на одно колено и взял её за руку.

– Я согласна, – ответила Клеопатра, и видно было, что она необыкновенно счастлива.

Тут началось нечто невообразимое, восторгу гостей не было предела; в городе тоже каким-то образом прознали о предложении Антония, и повсюду появились ликующие толпы с факелами, и даже Александрийский маяк вспыхнул ярче, чем обычно.

***

– Вот так-то я побывал на пиру Клеопатры, а закончился он восхитительной ночью любви, – сказал Нафанаил. – Рабыни царицы в полупрозрачных одеждах весь вечер порхали вокруг гостей, ненароком касаясь их то плечом, то рукой, то грудью. А когда Клеопатра удалилась с Антонием во внутренние покои дворца, рабыни предались удовольствиям с гостями; женщины же, из числа присутствующих на пиру, либо ушли, либо тоже не отвергли эти ласки.

Одна из рабынь уделила внимание и мне; она была очень хороша. Мы вышли в сад, лунный свет струился по её волосам, плечам и груди, призрачным потоком омывая все её стройное тело. Она казалась прекрасным мраморным изваянием, видением дивной ночи, когда фантазии и реальность неразделимо смешиваются…

Ну, не буду, не буду! – прервал он рассказ, заметив моё недовольство. – Пусть это останется только в моих воспоминаниях.

Бездны души

Нафанаил сделал знак бармену долить коньяк, но безуспешно: бармен то ли дремал, то ли делал вид, что дремлет.

– Придётся довольствоваться тем, что есть, – сказал Нафанаил, грустно посмотрев на остатки коньяка в рюмке.

– Будьте любезны, налейте ещё коньяка! – громко позвал я бармена.

С непередаваемой гримасой он нехотя подошёл к нам и налил коньку.

– Принесите уж всю бутылку, чтобы мы вас каждый раз не тревожили, – предложил я, но бармен пробурчал что-то невнятное и удалился за свою стойку.

– Как же, принесёт он! – сказал Нафанаил. – Говорю вам, он наливает нам дешёвый коньяк под видом дорогого, и по бутылке это сразу будет видно.

– Бутылку можно и подменить, – возразил я.

– Если не полениться, –  усмехнулся он, – но вы же знаете девиз человечества: получить как можно больше жизненных благ при как можно меньших усилиях.

– Всего человечества? – переспросил я.

– Ну, не всего, так значительной его части, – ответил Нафанаил. – Есть, конечно, те кто трудятся в поте лица своего, но и среди них много ненавидящих труд и желающих как-нибудь обойтись без него, если бы это было возможно. «Труд облагораживает человека» – не верьте этому; труд – это проклятие, как верно сказано о нём в Библии. Блаженная праздность – вот истинный идеал, к которому все стремятся, однако мало кто его достигает.

– Постоянно ничего не делать – скучно, – не согласился я.

– Отчего же «ничего»? Есть много приятных занятий, приносящих удовольствие, – сказал Нафанаил. – Я всю жизнь мечтал именно о таком времяпровождении, но достиг этого, только начав путешествовать по всеобщей матрице человечества. Хотите послушать о моём очередном путешествии, или уже надоело?

– С удовольствием послушаю, – ответил я, чувствуя, что мне совсем не хочется возвращаться на холодную остановку и бесконечно ждать автобуса.

– Прекрасно, – сказал он и вдруг подмигнул мне. – Это всё же лучше, чем стоять на холодной остановке и долго ждать автобуса?

Я засмеялся:

– Безусловно! Рассказывайте.

***

– Я очутился в Риме в начале шестнадцатого века, – Нафанаил провёл рукой по лицу, будто снимая пелену. – Город только-только стал преображаться после многовековой разрухи, и в Ватикане начиналось большое строительство. Когда-то тут находились вилла и сады Агриппины, матери императора Калигулы; позже в этих садах, на склоне Ватиканского холма, Калигула приказал построить ипподром, который при императоре Нероне был перестроен в цирк. Именно здесь проводились казни христиан, и, по преданиям, был казнён и апостол Пётр. Его похоронили возле дороги, а при императоре Константине, когда христианство стало религией Римской империи, над предполагаемой могилой Петра был воздвигнут храм. С тех пор он не однажды переделывался; очередной раз за него решили взяться во время моего пребывания в Риме.

– Вы, наверное, видели Микеланджело, Рафаэля и Леонардо да Винчи? – спросил я, с удовольствием включаясь в продолжение этой игры (или не игры?).

– Лишь Микеланджело и то мельком, – совершенно серьёзно ответил Нафанаил. – Все восхищались его «Пьетой», которую он изваял по заказу одного из кардиналов. Римским папой был тогда Александр Борджиа; он тоже был в восторге от «Пьеты» и хотел заключить новый контракт с Микеланджело, но тот отличался неуживчивым характером, к тому же, был обижен слухами о том, что «Пьета» была произведением другого мастера, потому что двадцатичетырёхлетний Микеланджело не мог создать такой шедевр…

Но мы забегаем вперёд, – спохватился Нафанаил. – Итак, я был в Риме во время правления Александра Борджиа; вы, разумеется, слышали о нём?

– И немало, – усмехнулся я.

– Могу себе представить, о нём столько всего насочиняли, – усмехнулся и Нафанаил.

– Вы хотите сказать, что это выдумки? – не сдавался я.

– Я не знаю, что вы о нём слышали или читали: я буду рассказывать лишь о том, чему сам был свидетелем, – возразил Нафанаил.

– Отлично, – согласился я, пряча улыбку.

Он продолжал:

– Я жил в Ватикане, подновляя хранившиеся здесь живописные полотна, поблекшие от времени…

– Вы умеете рисовать? – с удивлением перебил я его.

– Никогда в жизни не рисовал, то ... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2