ПРОМО АВТОРА
kapral55
 kapral55

хотите заявить о себе?

АВТОРЫ ПРИГЛАШАЮТ

Олесь Григ - приглашает вас на свою авторскую страницу Олесь Григ: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
kapral55 - приглашает вас на свою авторскую страницу kapral55: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
стрекалов александр сергеевич - приглашает вас на свою авторскую страницу стрекалов александр сергеевич: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Сергей Беспалов - приглашает вас на свою авторскую страницу Сергей Беспалов: «Привет всем! Приглашаю вас на мою авторскую страницу!»
Дмитрий Выркин - приглашает вас на свою авторскую страницу Дмитрий Выркин: «Вы любите читать прозу и стихи? Вы любите детективы, драмы, юнорески, рассказы для детей, исторические произведения?»

МЕЦЕНАТЫ САЙТА

станислав далецкий - меценат станислав далецкий: «Я жертвую 30!»
Михаил Кедровский - меценат Михаил Кедровский: «Я жертвую 50!»
Амастори - меценат Амастори: «Я жертвую 120!»
Вова Рельефный - меценат Вова Рельефный: «Я жертвую 50!»
Михаил Кедровский - меценат Михаил Кедровский: «Я жертвую 20!»



ПОПУЛЯРНАЯ ПРОЗА
за 2018 год

Автор иконка Sall Славикоf
Стоит почитать КТО НАСТОЯЩИЙ БОЛЬШОЙ ДРУГ

Автор иконка Василий Шеин
Стоит почитать Призрак на болоте. Часть 2.

Автор иконка Наталья Кравцова
Стоит почитать Первый бал

Автор иконка Андрей Штин
Стоит почитать Дон Мартовский Кот (18+)

Автор иконка Марина Шульман
Стоит почитать Заброшенное кладбище

ПОПУЛЯРНЫЕ СТИХИ
за 2018 год

Автор иконка Анастасия Денисова
Стоит почитать СЕРДЦЕ БУДЕТ ЖИВЫМ

Автор иконка Sall Славикоf
Стоит почитать НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Автор иконка Виктор Любецкий
Стоит почитать Но всё же слышно: «Помоги...»

Автор иконка Юлия Шулепова-Кава...
Стоит почитать Сослуживцам

Автор иконка Sall Славикоf
Стоит почитать КРАСОТА ЖЕНЩИНЫ

БЛОГ РЕДАКТОРА

ПоследнееСтихи к 8 марта для женщин - Поздравляем с праздником!
ПоследнееУхудшаем функционал сайта
ПоследнееРазвитие сайта в новом году
ПоследнееКручу верчу, обмануть хочу
ПоследнееСтихи про трагедию в Кемерово
ПоследнееСоскучились? :)
ПоследнееИтоги конкурса фантастического рассказа

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К ПРОЗЕ

Федор: "Неплохо. Интересно, но обычно как-то. Почему так пьют? Почему не хотя..." к произведению Опьяненные

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Нельзя не заметить, что обитателям мира, в который он попал, тоже свой..." к рецензии на Будто и не было меня никогда...

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Очень точно передано душевное состояние героя: притуплённое восприятие..." к рецензии на Будто и не было меня никогда...

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Удачное психологичное произведение, как это, заставляет читателя задум..." к произведению Будто и не было меня никогда...

Андрей333Андрей333: "Я коллекционирую читателей. И вы один из них. Спасибо " к рецензии на Не тот выбор

Эльдар ШарбатовЭльдар Шарбатов: "Прозорливый шейх - в будущем коллекционеров авто станет немерено, когд..." к произведению Не тот выбор

Еще комментарии...

РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ К СТИХАМ

НаталиНатали: "Я тоже играю на гитаре, люблю романсы и пробую пет..." к стихотворению Гитарист

НаталиНатали: "Стихи понравились, на самом деле память продолжает..." к стихотворению Память

Людмила ЛаптеваЛюдмила Лаптева: "Спасибо большое!!!" к рецензии на Сила жизни

НаталиНатали: "Хорошее стихотворение. Очень сильно показано, как ..." к стихотворению Сила жизни

НаталиНатали: "Интересные стихи, жизненные, успехов Вам в творчес..." к стихотворению СМЕРТНЫЙ СМЕХ...

НаталиНатали: "Интересные стихи, жизненные, успехов Вам в творчес..." к стихотворению СМЕРТНЫЙ СМЕХ...

Еще комментарии...

СЛУЧАЙНЫЙ ТРУД

Веник-птица
Просмотры:  138       Лайки:  0
Автор Евгений Бондарев

Полезные ссылки

Что такое проза в интернете?

"Прошли те времена, когда бумажная книга была единственным вариантом для распространения своего творчества. Теперь любой автор, который хочет явить миру свою прозу может разместить её в интернете. Найти читателей и стать известным сегодня просто, как никогда. Для этого нужно лишь зарегистрироваться на любом из более менее известных литературных сайтов и выложить свой труд на суд людям. Миллионы потенциальных читателей не идут ни в какое сравнение с тиражами современных книг (2-5 тысяч экземпляров)".

Мы в соцсетях



Группа РУИЗДАТа вконтакте Группа РУИЗДАТа в Одноклассниках Группа РУИЗДАТа в твиттере Группа РУИЗДАТа в фейсбуке Ютуб канал Руиздата

Современная литература

"Автор хочет разместить свои стихи или прозу в интернете и получить читателей. Читатель хочет читать бесплатно и без регистрации книги современных авторов. Литературный сайт руиздат.ру предоставляет им эту возможность. Кроме этого, наш сайт позволяет читателям после регистрации: использовать закладки, книжную полку, следить за новостями избранных авторов и более комфортно писать комментарии".

Поиск автора:   Расширенный поиск


И некогда нам оглянуться назад


Федоров Федоров Жанр прозы:

16 июля 2018 Жанр прозы Историческое
588 просмотров
0 рекомендуют
2 лайки
Возможно, вам будет удобней читать это произведение в виде для чтения. Нажмите сюда.
Повесть была написана в ответ на ту ложь о жизни наших отцов и матерей, советской действительности, которая была выплеснута "новыми демократами" в неокрепшие души наших детей и отображат реальные события происходившие в семьях в стране в послевоенные годы, тяжелый труд наших родителей воспитывающих своих детей в самых лучших традициях русского общества.

Владимир Федоров

                                                                                                                                                                     Глава 1.

 

 

               Деревня наша раскинулась одной, но довольно длинной, не менее 3-х километров, улицей по обе стороны московского тракта (по иному – Владимирка) – этой живой нитке откуда-то из Расеи до Байкала и еще дальше. Шел 1948 год. Лето в Пойме в самом разгаре. Я забрался во дворе на стопку дранья, приготовленного отцом для перекрытия сеновала, огляделся – где же Витька ? Не видно, наверное в огороде огурцом подкармливается. Отец «в день» на работе, а мать ушла на покос грести сено, высохло уже за три дня. Отец после работы прибежит и сложит сгребённое сено в копны. Мне шесть лет и частенько самому приходилось переворачивать, а потом и сгребать его в кучки. Но сегодня мать оставила дома, чтобы за курицами и свиньей следить – не попали б в огород, и за Витькой досматривать. Я лег навзничь на дранье, открыл глаза и посмотрел вверх. лег навзничь на дранье, открыл глаза и посмотрел вверх. Необъятная высь, на голубом небе редкие белые пушинки облаков неторопливо плывут то друг за другом, то вместе небольшой стайкой. Стрижи стремительно перечеркивают его в разных направлениях, стоит почти полная тишина, и я вдруг, как-то неожиданно, понял всю огромность. Таинственность, притягивающую силу этого всеобъемлющего неба, когда глаза видят только высь и ничего больше нет – ни земли, ни домов, ни леса, НИЧЕГО. Я аж испугался и опустил глаза. Да нет, я дома – изба, двор, покрытый муравушкой, курицы, зарывшиеся в землю у заплота, под навесом похрюкивает чушка, вот Витька ковыляет от задней калитки с огорода. В руках у него полуспелые., даже зеленые еще стручки гороха, которые он жует целиком – так слаще. Нос у него перепачкан землей, руки тоже. Он смотрит  на меня с надеждой:

                               - Вовка, на йечку б, скупаться.

                               - Не-е., мама узнает, так шкуру с меня спустит. Она утром так и сказала.-

               Витька подошел к Букету, потаскал его за лапы, потом прилип к щели в заплоте,       долго высматривал что-то на улице. Убедившись, что ничего интересного там не происходит ( да и что может происходить на совершенно пустынной днем улице ), он опять подошел ко мне и уже решительно объявил:     - А я ись хочу.  -

Гад такой, знает, что мать наказывала мне кормить его и не обижать, вот и пользуется. Перед уходом она по разным сторонам стола насыпала нам. По горстке сахара с двумя порциями хлебушка, но я-то свое уже съел, а Витька терпеливый, чуть-чуть отъест и опять горкой сделает, чтобы видно было, что я не украл, и на огород. А я за сахар готов был на многое…

            - Еще чего – ись! Ты тока-что горох лопал, а можа и огурец.

Тут внезапно у  меня возникла подленькая мысль:

            - Витька, а ты воробушку хочешь?

             - Зивово? А ты не вьёшь?

            - Че мне врать-та. Давай мне твой сахар, а я  тебе жида поймаю. Вот те хрест! -   и я размашисто перекрестился.

Витька долго и недоверчиво смотрел на меня, шмыргая носом. А я, сделав безразличное лицо, пошел в сени,  отыскал мамино сито, потом в сундуке раздобыл тюрючок ниток и вышел во двор. Витька задумчиво стоял на том же месте. Отвлеки что-нибудь в этот момент мое внимание, я, может быть, и не поддался бы на искушение. Но горка сахара так манила меня и настолько была реальной, что я форсировал сделку:

              - Ну, чё надумал? А то счас пойду червяков копать, может вечером на рыбалку с отцом сбегаем.

Жалко было Витьку, сомнения раздирали его, и всё же он решился:

              - Лови воёбыску и бейи мой сахай, да не оммани.

              - Думаешь так просто поймать воробья? Тут время нужно, обдумать всё, подготовиться, тут мозгой шевелить нада. Ладно, сахар съем так и легче станет.-

Мигом я управился с Витькиным сахаром, он неотрывно смотрел за моими действиями, шагая за мной, как на верёвочке. Пошли под навес, я привязал к колышку нитку, сито краешком поставил на колышек, а другой конец нитки протянул  за дверь стайки, где мы и спрятались. Вот чёрт, забыл приманку. Сбегал в избу за пшеном, насыпал его под сито и затаился за дверью стайки. Но напрасны были мои усилия по поимке обещанного воробьишки: то ли плохо замаскировались, то ли они, обессиленные дневной жарой, где-то дремали в тенёчке. Но Витька усмотрел в моих действиях самый подлый обман, тут же заявил:

               - А я маме сказу всё-всё: и как куиц в огоёд запустил, и мне ись не давал и сахай мой съёпай.

                - А я тебя поколочу за это. Вот тебе, на, получай! -

Я поддал пенделя ему под зад, и Витька, не ожидая дальнейшего, захлюпал носом и куда-то пропал. Настроение у меня враз испортилось – Витьку всё-таки, как ни крути, а обманул, да ещё и поколотил, и с курицами промашка вышла. Вывод: наказание от матери неминуемо. Но времени до её возвращения ещё много, я отодвинул щеколду, открыл калитку, вышел на улицу и сел в теньке на лавочку. По нашей стороне улицы от соседнего дома шёл незнакомый мне человек. Поравнявшись со мной он приветливо улыбнулся.

Улыбка у него была широкая, во всё лицо. Редкие светлые волосы на голове тщательно причёсаны. Светло-коричневые брюки и светлая в полоску безрукавка были отглажены, на ногах – незнакомая мне обутка. От его необычного в нашей деревне вида я сразу оробел.

                 - Здорово, сосед. Ты чего это здесь сидишь? А я вот в этом доме живу, рядом с вами. В отпуске я здесь.

Я промямлил, что отец на работе, мать на покосе, сестра Ленка тоже на работе, а мы с Витькой домовничаем.

                  - Ну ладно, пойду пройдусь, с деревней, с речкой поздороваюсь.

И незнакомец не спеша пошёл вниз по улице в сторону клуба и сворота не речку. Я быстро забежал в калитку и заорал на весь двор:

                  - Витька, иди сюды! К нам  дяденька в отпуск приехал!

Но Витька не появлялся, затаился где-то, точно уж маме всё расскажет. Сейчас только ждёт случая – как бы мать не прозевать. Оглядев двор и убедившись, что всё на месте, я взял лопату, старую консервную баночку, принесённую отцом с железки, свистнул Букета и, тщательно закрыв калитку, пошел на зады огорода копать червей. Покончив с этим, снова вышел на улицу и сел на лавочку. И надо же – в это же время этот незнакомый человек возвращался обратно. Подойдя ко мне, он протянул бумажный пакетик с конфетами. 

                  - Звать-то тебя как? Ага… Держи, Вовка, держи, держи… Вечером к клубу подходи, может кино подвезут.

                   - Не-а, у нас кина давно не было. Да и мама не пустит.

                    - Что, строгая? Или натворил чего? Ну, ладно, увидимся.  

А я, получив в свои руки такое сказочное богатство, не знал, как с ним поступить. И немного поразмыслив, понял, что у меня есть шанс избежать наказания, открылась возможность что-то предпринять, загладить свои ошибки. Витька скорее всего слышал наш разговор, и когда я зашёл во двор, он исподлобья, но заинтересованно смотрел на меня с крыши стайки. « Ишь ты, сверху всё высматривает» , и, не теряя времени, пошёл в наступление. Когда я рассказал ему о приезжем, он слез со стайки и уселся на заплоте. На предложенную конфетку, которую я вытащил из кармана, он слез с заплота, подошёл ко мне и взял её. Почему-то понюхал, лизнул языком, а уж потом запихал в рот. Не доверяет…Я терпел изо всех сил, но конфетку при нём сосать не стал. Будто ему отдал последнюю. Где-то через полчасика я предложил ему покатать возле дома колесо, дал ему свою правилку, сделанную из пружинной стали. Пока Витька гонял колесо, и я съел одну конфетку и сразу же нестерпимо захотелось ещё. Однако, положив в карман штуки три-четыре, остальные запрятал в только мне известном месте. Витька голосом изображал работу мотора машины, но колесо ему вскоре надоело, да одному и неинтересно было, он уже опять посматривал в сторону, откуда должна появиться мать. Тогда я дал ему ещё две конфетки с условием, что он матери ничего не наябедничает...…. 

         Понемногу стала спадать жара, кабанчик стал повизгивать, требуя корма. Огурцы               надо было полить. За этими делами я следил за Витькой, который опять забрался на заплот и озирал улицу. И вдруг он шустро спустился  и побежал. Я выглянул из  калитки. Витька, на бегу размазывая слёзы, артист был, бежал к матери, которая как раз появилась из-за поворота. Надо было спасаться. А куда? Конечно же, к тёте Вере. Она уже пришла с  работы и растапливала  во дворе железную печурку. По моему виду поняла, что опять я в чём-то виноват. Я рассказал, что произошло  в течение дня ( про пендель Витьке промолчал ), как какой-то незнакомый дяденька угостил меня конфетами. .

               - Это кто жа? Неужто Гошка вернулся? Где, ты сказывал, он живёт?

Я показал на дом Алексеевых, что рядом с нашим.

                - Ну, тады точно, Гошка. Пойдем  матери твоей сказывать.

Тётя с мамой принялись обсуждать это событие, про меня как-то и забыли…

          Где-то через недельку, бегая по улице, я натолкнулся на дядю Гошу. Он весело посмотрел на меня и говорит:

                 - Вовка, Лену позови на улицу, а потом возьмёшь на моём окошке угощение.

 Я мигом залетел домой, но в избе никого не было. Побежал в  огород, где и нашёл маму с           сестрой.    – Ленка, тебя дядя Гоша ждёт на улке! – крикнул  я.  Она покраснела всем лицом, отвернувшись от матери.
                   - Какой ещё « дядя Гоша»?  Ещё чего не хватало.

                    -Быдто не знашь. А в клубе вчерась с кем плясала?

Тут уж я выдал её окончательно. Вмешалась мать:

                   - Да иди уж, я сама докончу.

Поздним вечером, когда в избе все улеглись спать, я подслушал разговор родителей:

                    - Чё, Ульяна, Гошка-то за нашей приударил?

                    - Кто их знат. Вроде бы Маруська Пархоменко на него заглядыватся.-

Со стороны клуба послышались далёкие звуки гармошки. Это Котька Щербаков, гармонист наш деревенский, заиграл на двухрядке. И тотчас же полетела по деревне песня, а за ней частушки, выпеваемые звонкими девичьеми голосами.

                       - А это кто же тако выводит?

.                       – Да Клавка Михалёва. А вот и наша вступила.-

Я прислушался и узнал знакомый высокий Ленкин голос. Вот они всё ближе, ближе. Послышались и мужские голоса – чуть поодаль от девок с гармонистом шли гурьбой парни.

Так они пройдут до конца деревни, оставляя от общей группы парочки. Потом уже вернуться назад, и через какой-то час деревня окончательно затихнет. Уснул и я.

          …Из деревенской жизни той поры мне ярко вспоминается многое, хотя все подробности, а особенно последовательность их, к сожалению, забылись. Заканчивая 9-й и 10-й классы в Тайшете, начал вести дневник, в который записывал свои эмоциональные восприятия уже городской жизни. Да и скорая разлука со школой, со своим 10»г», с друзьями заставляла делать записи, сохранить в них настрой, каким мы жили в то время, сохранить характеры мальчишек и девчонок – своих одноклассников и одношкольников, земляков. К великому моему сожалению, этот дневник не сохранился, затерялся где-то в моих странствиях по жизни, коих было предостаточно. А надеяться на память нельзя, потому что воспроизвести всё, как это было тогда – невозможно.

        Летом по субботам, как обычно после обеда, в мои обязанности входило приготовить баню к растопке. Я собирал во дворе, в поднавесе мелкие щепки, кои всегда были у поленницы, и нёс их в баню. Баня, вернее сказать – банька, у нас была поставлена посреди      огорода. Из-за старости нижний венец её  врос в землю, и была она небольшой: тесный предбанничек, где можно было одеваться по одному, сама банька со сложенной у двери каменкой без трубы ( по чёрному ) из камней с ближайшего карьера. Кстати, карьер – одно из любимых мест наших пацановских игр в войну до самой ночи, когда уже маскироваться и прятаться не было нужды. Сколько здесь было пережитых радостей, огорчений, споров и стычек, разорванных штанов и рубашек, царапин и ушибов, сколько было использовано оружия, выстроганного из деревяшек у кого тщательно и с выдумкой, а у кого и примитивных автоматов и наганов, винтовок и обрезов. Впрочем, у каждого поколения свои детские игры. У нас это ещё сани и лотки, копания в сугробах ходов сообщения, играли « в глызку» , в зоску в школе на переменах, но особенно любили лапту. По вечерам, как правило, по субботам в нестрадные дни на лапту приходили чуть ли ни полдеревни. Играли даже молодые парни, не говоря уж о пацанах. Взрослые рассаживались на лавочках, которые были принадлежностью каждого двора, комментировали состав команд, «маток»- по нонешнему капитанов, и порой кто-нибудь, входя в азарт, подбегал к матке: «Дай-ка, я вдарю!» - хватал подвернувшуюся биту и так запузыривал каучуковый мячик, что его потом долго искали. На это действие голящая команда со своими болельщиками выказывала ропот и возмущение, удар признавался несчитовым, и команды вставали по своим местам.

        …Так вот, про баньку: пол у неё был настлан из толстых обтёсанных топором плах, не плотно пригнанных друг к другу. На высоких чурбаках – полок из таких же плах, перед которым стоит переносная лавочка, чтобы удобней было на него забираться и слезать. Вторая широкая лавка была прибита к стенке, где прорезано небольшое оконце. Возле каменки  стояли две кадки под горячую и холодную воду. Положил я щепочки в топку, берестинку туда же, а сверху мелко наколотых полешек, оставшихся с прошлой бани. Возле бани был выкопан колодец со срубом и журавлем. Я брал ведерко, зачерпывал воду, наполняя обе кадки. Потом из ограды приносил наколотые дрова. На этом моя работа заканчивалась. Всё остальное: топить баню, калить до красна железяки, а потом нагревать ими воду, вымыть пол и полок, приготовить щёлок для мытья головы – делала мама, иногда тётя. Вот и на этот раз мужики, то есть отец и я, шли первыми. Отец наливал в тазик довольно горячей воды, и мы мыли головы. Потом он надевал на голову свою старую зимнюю шапку, не руки – брезентовые казённые рукавицы и плескал на каменку ковшик-другой. Горячий сухой пар вмиг заполнял всё пространство. Отец влезал на полок, сидел, привыкая к жару, покуда не покрывался струйками пота. А уж потом пошёл в ход берёзовый веник.

            -А ну-ка, Володька, подкинь ишшо!

Я поднимался с пола, жар сдавливал моё дыхание и только мужская гордость заставляла меня поддать ещё пол-ковшичка. Ух! Уши мои стали «сворачиваться в трубочки», я плюхался на пол, полз к двери и жадно хватал воздух из щели. А сверху слышалось:

            - Ах ты, ёлки-метёлки, закопченные опёнки!

   И-эх, туды-т твою рас-ту-ды-ыт! Оё-ёй, мать твою душу!

Ишшо половинку подкинь!-

Но на этот  подвиг я уже был не способен, я просто обхватывал лицо и уши руками. Отец сам подбрасывал на каменку. Опять слышались его полуязыческие заклинания под гулкие шлепки веника. Наконец-то он выдохся, соскочил с полка, окатился ковшом холодной воды и заставлял меня забираться на полок, хлестал веником спину, ноги, грудь и живот. Только после этого я выскакивал в предбанник.

          После нас пошли мама с Витькой и тётя. Ленка почему-то в баню не пошла, что-то жарила на кухне. Как мне показалось, она была чем-то взволнована. Я сходил к своему приятелю Мишке Штыхно узнать, когда завтра идём за бояркой и, возвращаясь обратно, увидел, что к нашему дому подходит дядя Гоша. Я припустил бегом и зашёл в избу следом. Он уже сидел напротив отца, о чём-то разговаривая. Потом поднялся и говорит:

               - Уважаемые Алексей Семёнович и Ульяна Алексеевна!

 Вы знаете, что я встречаюсь с вашей дочкой. В общем, я прошу отдать Лену за меня замуж. Не беспокойтесь ни о чём, я её не обижу.

Ленка с кухни так и не высовывалась. Мать с отцом переглянулись:

         - Дак, как она пожелат. Мы её неволить не будем, да и молодая ишшо, восемнадцать токо сполнилось.-

          - Лена, выходи на люди, - позвала мама.

              Ну, как ты, дочка, согласна за Георгия выйти? –

Лена вся пунцовая, как маков цвет, вышла из кухни. Наступила тишина. Она теребила косынку и смотрела почему-то в мою сторону. Потом вдруг подошла к маме, уткнулась ей в плечо и заплакала.

          - Да ты не плачь, доча. Не хочешь, так насильно не отдадим. Не старое время.

           - Да что ты, мама, согласная я. Да страшусь в таку даль от вас отрываться. –

Тут тётя и отец стали её успокаивать, а Гоша ставил на стол принесённое угощение. Мама засуетилась, собирая на стол.

         Свадьбу  вскорости играли по всем деревенским канонам: девки невесту наряжали, жених с дружками на трёх бричках подъехали выкупать невесту. Я толкался тут же. Гоша подошёл ко мне и заговорщески вполголоса попросил:

           - Вовка, откроешь нам заднюю калитку, мы с огорода нагрянем,

  а то через забор трудно прорваться. Договорились? –

Мне почему-то было всё равно, как он к Лене будет прорываться, и я кивнул головой. Парни побежали в проулок, а я вместо того, чтобы защищать и получить выкуп за сестру-невесту, осторожно прокрался к навесу, стараясь не привлекать к себе внимания. Калитка была заперта на запор да ещё и подпёрта хорошим колом. Раскачал сначала кол, еле-еле вытащил задвижку. Всё, вход свободен, вышел в огород и замахал рукой. Парням только этого и надо. Неудержимой ватагой молча они заскочили с огорода и штурмом взяли сенную дверь.

            - Молодец, жениться будешь – меня позовёшь на подмогу, -

На ходу, весело улыбаясь, проговорил Гоша. А потом невеста с женихом, девки и парни с гармонистом сели в брички. Дуги и сбруи были украшены лентами, повсюду лесные огоньки, васильки с колокольчиками. Поехали в сельсовет расписываться.

          А дней через десять позвал меня Гоша к себе домой. Двор у них большущий, раза в три больше нашего, весь поросший травой-муравой и одуванчиками. Я пришёл и вижу: Гоша в майке, в тапочках и каких-то полосатых штанах возится в ограде с мотоциклом. Заднее колесо было снято и разобрано. Не выпуская изо рта потухшую папироску, он клеил камеру.

          - На вот тряпку и вытри всю грязь и смазку. Сейчас заклею камеру и попробуем

 завестись.

Я первый раз так близко видел мотоцикл. Подошёл, потрогал руль, крутнул правую ручку, с трудом выжал рычажки, пообвык и стал ему помогать: то принести, другое подать, за спичками сбегать. Папироска не покидала его рта. Вскоре мотоцикл был собран, но заводиться никак ни хотел. – С толчка заведётся. Сейчас я ружьё возьму и поедем с тобой в околок, что на Сильченковых полях, - сказал и ушёл в избу. Переодетым и с ружьём вышел, выкатил мотоцикл на тракт, к пригорку, разогнал его и отпустил рычажок на руле. Из трубы повалил дым, раздалось глухое ворчание двигателя, ещё немного и заполошный треск мотоцикла распугал всех куриц в округе, сломя головы бежавших в свои подворотни. Гоша махнул приглашающе мне рукой: давай, мол, садись. Я сел, растопырив ноги в стороны – подножек-то не было. Быстро проехали деревню и помчались по тракту в сторону Шарбыша. Я  был на седьмом небе и совсем не страшной показалась мне быстрая езда.  Внезапно что-то дёрнуло мою левую ногу, я почувствовал боль и закричал. Гоша сразу же остановился, а я свалился с сиденья и поднял вверх ногу.

Старенькая сандалька с порванным ремешком и смятым задником валялась неподалёку. Гоша испуганно смотрел на меня:

           - Что? Где болит? –

Помог мне подняться, осмотрел ступню. Ничего. Прихрамывая, сделал несколько шагов.

            -Это ты, Вовка, ногой в спицы попал. Хорошо, что сандалька свободная.

 Ты уж дома ничего не говори. А я тебе сейчас новые куплю. Давай садись, да ноги шире держи.

Подъехали в Шарбыше к магазину, купил мне Гоша новую обувку, развернулись и поехали к околку за утками…

          …Вот так начиналось моё знакомство в том далёком  1948 году с моим зятем Георгием Емельяновичем. Вскоре они с Леной уехали на Колыму на долгие четыре года.

                                             Глава  2.

          Иногда зимними вечерами ещё засветло я заносил загодя наколотые отцом дрова из поленницы сначала матери на кухоньку, к русской печи, а напоследок две охапки к железной печурке с трубой, выведенной в основной дымоход, нащипывал с помощью ножа и молотка, чтоб легче было, от сухого полена, которые всегда лежали на печке, пучок лучины матери на утро и в свою железку и растапливал её. Как только печка разгоралась, Витька подтаскивал к ней низенькую скамеечку, садился и смотрел на разгоравшийся огонь сквозь дырочки в дверце. Очень уж он любил это занятие. А я выбирал из ведёрка две крупные, желательно ровные картошины, очищал их и нарезал пластиками. Печка нагревалась быстро и по избе растекалась приятная теплота. Тут же к бокам её мы начинаем прижимать пластики картошки, частенько при этом обжигая себе пальцы, а потом ножом я отколупывал их и прижимал к печке другим боком. Теперь главное – не прозевать, чтоб картошка не пригорела. Впрочем, и подгоревшая тоже шла в употребление. Мама весело посматривала в нашу сторону, занятая своими делами, а мы наперегонки расправлялись с горячими хрустящими корочками. Вкусный запах жареной картошки в избе только усиливался струйками дыма от догоравших на печке остатков. Залаял Букет в ограде и тут же смолк. « Это тетя идёт», - подумал я. И точно, в дверях в клубах морозного пара появилась тётя Вера, папина старшая сестра. Она одна жила через избу от нас, сразу за дедом Барсуковым.

                  - Тётя, картошки хошь?

Я уже отскрёб два пластика и, перекладывая их с ладошки на ладошку, поспешил к ней. Тётя засмеялась и вытащила из кармана куфайчонки две холодные, замёрзшие тарки с вареньем.

            - Вот ужо и я вам гостинца принесла, доржи-ка. Вить, иди сюды, и тебе накось.-

После такого гостинца мне как-то расхотелось жарить пластики, а может уже  и сбил охотку, только я сразу же полез на печку, на своё любимое местечко за занавеской. На ещё тёплых от утрешней топки кирпичах лежали старенькая овчинная шубейка с поредевшей уже шерстью, отцова куфайка и байковое одеяльце. На сохнувшие полешки для растопки я клал ватную подушку, отдергивал в сторону занавеску, устраивался поудобнее и наблюдал сверху за всеми. На печурке постукивала крышка вскипевшего чайника, мама собирала  что-то на стол к чаю. Отец сегодня работал в ночь, поэтому Витька с полным правом забрался на родительскую кровать и сразу под одеяло – он спал с мамой, когда отца не было дома. А мне на печке без него и лучше – не лезет со своими вопросами, не мешает мне ничем, да и спать просторнее. Надо признаться, что сплю я очень неспокойно, потому что мне постоянно что-то снится необычное, и я реагирую на эти события во сне руками, ногами и голосом, отчего Витька просыпается и начинает иногда хныкать. Мама просыпается, идёт к печке успокаивать его, пока опять не заснёт. А утром за завтраком родители спрашивают:

            - Ну, чё, Володька, сёдни снилось, поди черти? Аж Витька разбудил.

            - А черти – они какие? – спрашивал я.

          - Да такие, как ты, худенькие, маленькие, только заросшие чёрным волосом, с

хвостиком и коротенькими рожками на лбу, как у нашей Нюры.-

          - Не-а, таких я не видел никода, - серьёзно отвечал я. - А сёдни за мной бык во сне гнался, тоже чёрный и с большими рогами, я еле на заплот успел залезти.

          - Это чей же это бык чёрный? Никак колхозный?- спрашивал отец.

          - А других чёрных на деревне и нету, - подтверждала мама.

С тех детских снов я потом долго, лет до десяти, побаивался быков всех окрасок, пока не пришлось уже в Шарбыше, куда мы перебрались жить, пасти стадо по очереди, потому, как не каждый год настоящий пастух подряжался.

          А в тот вечер к нам пришла ещё и бабка Кристинья. Она живёт наискосок от нас в большущем доме совсем одна. В огороженной ещё крепким и высоким забором ограде на высокой подклети стоит длинный амбар с двумя широкими дверями на кованых петлях и нависающим над ними козырьком крыши, так же, как и дом, покрытый уже начинающим ржаветь, а когда-то покрашенным железом. Дальше в глубине двора были ещё постройки: стайки для скота, большой навес для лошадей и инвентаря и сеновалы. Всё это давно пустовало. Летом бабка Кристинья, добрая душа, позволяла нам « верховской» ребятне Мишке Штыхно, Петьке Щербакову, Вальке Заводчикову, Миньке Фёдорову, Ваське Гончарову, Генке Пудованчику и мне (хотя я был самый младший из них, но меня не прогоняли) играть у неё во дворе в прятки, благо укромных мест там хватало. Почему  «верховской»? Да всё просто: деревня тянулась длинной чередой домов по обе стороны тракта, который с запада на восток поднимался по рельефу всё выше, поэтому от клуба на восток пацаны звались «верховские», а на запад – «низовские». До колхоза семья бабки Кристиньи, по рассказам взрослых, жила зажиточно, крепко, только в страду нанимали несколько батраков. Но после того, как заболел и вскорости помер дед Устин, стала давать трещины. Дочери замуж повышли и ушли из семьи, а среди сыновей не нашлось крепкого хозяина, а потом колхоз стали организовывать. Так постепенно и осталась Кристинья одна в своём доме…

            Сняла бабка старенький полушубок, положила его на сундук и сама устроилась тут же, сняв с головы шалёнку и сразу же потянувшись за кисетом. Оторвала от нарезанной газетки листок, насыпала в него щепотку самосада, ловко скрутила цигарку и потянулась к лампе прикурить. Я на своей печке тотчас почувствовал запах табачного дыма, растекающегося по избе.

            - Слышь, Ульяна, не помню говорила тебе, али нет, про крещенье?

Сёдни думаю, дай зайду, спрошу.-

            - Про како крещенье? Нет, не говорила. Уж не батюшка ли приезжат?-

            - Ну тады  слухай. Приезжат батюшка в Пойму в энто воскресенье. Вечером опосля семи будет в моей избе крестить деточек. Изба больша, места всем хватит. Бабам всем, кто крестить собрался, наказать нада: что и как. Ты-то Володьку крестить будешь, аль обоих?

            - Да обоих, обоих. Када потом батюшку ждать?-

        - Конешно обоих. Мало ли чё может случиться, возьмёт влась и опять закроет церкву,-   вступила в разговор тётя. Она у нас с измальства набожная, молитвов много знает, все праздники и посты по числам помнит и свято их соблюдает. Не то, что отец: лоб перед едой перекрестит, да тут же и забудет. И материться горазд, правда чаще всего безо всякой злобы, по привычке, другой раз даже с лёгкой улыбкой, особенно когда подначивает меня в праздник ли какой, или под хорошее настроение, когда мама печёт что-нибудь в печке, а я забираюсь к нему под одеяло, сказать в её адрес что-нибудь матершинное.

             - Не-е, пап, низя. Боженька язык отрежет, - твёрдо сопротивлялся я.

         Прослышав про батюшку и про крещенье, дальше из их разговоров я уж старался ничего не пропустить. Даже кота от себя подальше отодвинул, чтоб не отвлекал. А мама уже спрашивает тётю

             - Вера, ты крёстной-то у кого будешь, у Володьки, поди?

             - Да, у Володьки, - и посмотрела в мою сторону, а я с печки ей заулыбался.

             - Ну, тада крёстным ему попрошу  Пётру Фёдорова. А у Вити крёстной будет

 Штыхниха, а крёстным Степан Новомирский, - как уже о решённом сказала мама.

Женщины ещё долго обсуждали предстоящее событие, только я уже вскорости заснул.

          А последующие дни до воскресенья я только что и думал про это самое крещенье. Мама и сама, когда случалась минутка, заводила разговор на эту тему:

            - Вот покрестит вас батюшка и станет опосля этого вашу жизнь охранять сам

Господь Бог наш через ангелов-хранителей своих. Надо токо слушаться и делать так, как он хочет. А хочет он токо хорошего – не забижать слабых, младших и болезных, не врать никода старшим, а слушаться и помогать им, чужого никода в жизни без спросу не брать и, Боже сохрани, своровать чё-нить, в церкву ходить Господу нашему Исусу Христу помолиться.-

            - А где она  эта церква и кака она? – спрашиваю я.

            - Дак в Канском тока одна на всю-всю округу и осталася. Из камня строеная.

А уж така большущая и высоко-превысокая, с куполами, как луковицы, а на их кресты золотые сияют, особливо кода солнышко. Красиво-то ка-ак! –

Мама так увлекалась, рассказывая про церкву, что голос понижала чуть ли не до шёпота. И лицо у неё при этом становилось совсем добрым и умиротворённым, а у меня возникало желание вот сейчас же, сию минуту собраться и идти в церкву. Только где этот Канск, далеко ли он, и как к нему добраться я совсем не представлял, поскольку дальше Шарбыша и Новой Поймы, которые в пяти и трёх верстах от нашей деревни в обе стороны, я нигде ещё не был. А побывать в церкви довелось только через пять лет, когда мать устраивала меня учиться в пятый класс в Иланский  железнодорожный интернат.

           - Мам, а креститься поди страшно будет? –

           - Да нет, сына, тебе ведь шесть годков, большой уже. Батюшка тебя три раза

в большой таз со святой водой окунёт с головой, вот поди и всё, -чуть помедлив, ответила она.

         Подробности нашего с Витькой крещения стёрлись из памяти, помню лишь отдельные эпизоды. В просторной горнице бабки Кристиньи много народу и почти-что все знакомые. Входим и мы. Горит десятилинейная керосиновая лампа, подвешенная к потолку. В правом переднем углу, там, где стоят иконы, тоже маленький фитилёк в блюдечке мерцает, освещает строгие лики. На столе посередь горницы, покрытом большу-

щей белой скатёрткой с вышитыми по углам крестами, стоит какая-то покрашенная красивая железяка, в которой горят ярким пламенем три толстые свечки, каких я ещё никогда не видел. Взрослые меж собой вполголоса переговаривались, а мы, детвора, враз

присмирели и только пытливо озирались округ, словно ища кого-то или чего-то, что бы нас успокоило. Дверь из соседней комнаты отворилась и в горницу вошёл старичок, чем-то похожий на нашего деревенского деда Зайцева, живущего на краю деревни: такие же наполовину белые волосы на голове и длинная борода. Правда, у нашего деда Зайца борода была вовсе коротенькой. Одет он был в длинное до пола чёрное платье с широкими рукавами, со свисающим на груди крестом на толстой цепочке.

            - Батюшка пришёл, батюшка, - зашептали вокруг, и все взрослые поклонились ему, нагибая при этом и наши головы книзу. А потом наши крёстные и мы, крестившиеся ходили кругом стола за батюшкой с иконою, который читал молитвы, и при этом мне было так удивительно уютно и покойно от его голоса, от мерцания свеч, от доброжелательных лиц всех людей, пришедших на крещенье. После троекратного опуска-

ния моей головы в таз со святой водой, батюшка повесил мне на шею оловянный крестик на нитке со словами:

         - Носи его всегда, чадо Володимир, и Господь наш, Иисус Христос,

не оставит тебя милостию своею. Аминь -,  и перекрестил меня.

Я не совсем понял смысл его слов, но крестик всю зиму не снимал с шеи, да и мама с тётей за этим следили. И только когда лето пришло, мама сама  сняла его с меня и положила на божничку, до следующей зимы. Наверное, поэтому я никогда не видел у нас в деревне летом ребятишек, которые бегали бы по улице с крестиками: сами взрослые опасались – ещё потеряют где-нито, или дразнить будут, люди ведь разные. И в школу скоро, а туда с крестиком нельзя, не пустят, там с боженькой строго было: нету его, и никогда не было и не будет.

       Тётя моя только раз в год на Пасху, и то не каждый, ездила в канскую церковь, а потом долго маме рассказывала – что и как. И я тоже слушал, стараясь не пропустить ничего, и пытался хоть как-то представить себе услышанное. С её слов получалось, что боженька наш, который живёт где-то на небушке, выше всех облаков, сверху видит всё-всё, что ни делается на земле, и всех-всех до единого человечка, кто бы что ни делал – хорошее или плохое. И я проникался к нему всем своим ребячьим уважением и верой в его справедливость и защиту.

 

   

                                              Глава 3

 

 

.         Той же осенью 48-го я пошёл в школу, хотя произошло это довольно неожиданно.

Всю нашу деревенскую ребятню, кому уже исполнилось семь лет, родители записали в первый класс, и последнюю неделю перед школой они только про неё и говорили. Я же обиженно стоял в сторонке, не влезая в их разговоры, потому что в школу меня в этом году мама  не записала – мне до семи  не хватало целых четыре месяца, и учитель наш Никифор Романович велел приходить на следующий год. Шибко я переживал: как же это-

все в школу, а я что? Что я буду один-то делать? И ажно слёзы из глаз выкатывались. Мама, конечно же, видела мои переживания и пыталась хоть как-то успокоить:

             - Ничё, сына, подрасти немного, вон ты какой у нас маленький. Друзья-товарищи

 твои на год-два постарше тебя, а, Бог даст, можа со временем и догонишь их по школе, - но это меня не успокаивало.

И во все дни, когда ребятня возвращалась из школы по домам, я сидел на своей лавочке и поджидал их. Завидев друг друга, мы бежали навстречу, радостно переговаривались и намечали через часик пойти на карьер за бояркой, или на Пойму за черёмухой, или ещё куда – заветных местечек хватало. А уж там наперебой они рассказывали все школьные новости, чем занимались, что на дом задали, тем самым вызывая у меня огромную зависть и ещё большее желание попасть в школу. Долго так это продолжаться не могло. И вот как-то уже в октябре, когда отец был на работе, а мама с Витькой зачем-то в Ингаше, я решился. Нашёл сшитую ещё летом матерчатую сумку с лямкой, поставил в её кармашек чернилку, положил ручку с пером «лягушка» и кусочек хлеба, посыпанный чуть-чуть сахарком, свистнул Букета для охраны, закрыл калитку и робко, сторонкою направился к школе. И чем ближе я к ней подходил, тем чаще оглядывался назад, а раза два и вовсе останавливался. Букет, бежавший всё время впереди, увидел меня остановившегося, повернул обратно, подошёл поближе и уставился на меня своими умными глазами, как бы спрашивая: «чего встал-то, пошли дальше». Он-то думал, что мы на речку идём, а я, вишь, в школу собрался, да совсем что-то оробел.

            « Не-е, однако, в другой раз пойду, сёдни чё-то боязно,» - раздумывал я на перепутье. «А вдруг другого такого раза больше не подвернётся?»

И я со всей решительностью, которая ещё оставалась во мне, одолел последние метры и повернул к калитке в школьном заборе.

             - Жди меня здеся, - наказал я Букету, а сам отворил большую дверь и оказался в большом помещении, раза в два больше, чем горница бабки Кристиньи. С левой стороны ещё к двум дверям сделаны широкие ступени. За этими дверями слышался лёгкий шумок, скрип и стук парт, сдержанный кашель. «Уроки идут»,  - догадался я. Учителями в нашей школе была семейная пара: Никифор Романович и Евгения Ивановна Кожухаровы.

Никифор Романович, он же и директор, учил первый и четвёртый класс, а жена его второй

с третьим. Вот и вся школа с двумя классными комнатами и залом для перемен и уроков физкультуры. Сейчас я и стоял в этом зале, чутко прислушиваясь и осматриваясь. Открылась ещё какая-то дверь, которую я сперва и не разглядел, из неё вышла незнакомая мне тётенька.      – А ты чего здеся делаешь? Ты чей будешь? – строго спросила она.

                - Я? Я -то Ковальков…, Володька.-

                -Ульяны и Алексея сынок?

           - Ага, вот в школу пришёл, учиться хочу, а мне говорят, что мал ишшо.

           - Так ты, выходит, сам пришёл и мать не знат?

           - Не-а, мама с Витькой в Ингаше, а я, значит, вота здеся.

           - Счас на перемену позвоню, а ты к Романычу иди просися в школу-то.-

Она вытащила из стола колокольчик и зазвонила в громкую пустоту зала. Захлопали крышки парт в обоих классах, а через некоторое время двери из классов со стуком открылись, и ребятня по приступкам посыпались на перемену. Первым меня увидел маленький, ещё ниже меня, толстенький Генка Пудованчик. Вообще-то у него фамилия Иванов, но в деревне звали его ласково Пудованчик, по имени деда, Пудован Егоровича, дом которого был рядом с Федоровыми.

           - Робя ! – закричал он, - Вовка Коваль в школу удрал!-

Тут же подбежали все мои дружки и с шумом потащили в класс, где наперебой стали просить Никифора Романовича принять меня в школу.

           - Ладно, Володя, скажешь матери, что я разрешил тебе ходить в школу.

 Только отстал ты от ребят, догонять придётся. Походи пока, а там видно будет.-

Он подвёл меня к парте, за которой сидел самый старший – ученик четвёртого класса Васька, сын дяди Пети Федорова, крёстного моего.

           - Здесь будешь сидеть, а ты, Василий, следи за ним и заступайся  в случае чего, он же у нас самый младшенький.

Васька улыбался, ему можно было этого и не говорить, потому что и он, и его брат Минька, который учился в третьем классе, были с нами почти что соседи и знали меня с рождения. Никифор Романович достал мне тетрадку в косую линейку, написал в ней палочку и вторую с хвостиком, велел дома повторить их в две строчки. Потом дал потрёпанный уже букварь с азбукой и первым заданием – выучить четыре буквы.

          Когда закончились уроки, и мы гурьбой весело высыпали на улицу, Букет мигом вскочил на ноги и подбежал ко мне. Пацаны, которые его знали, старались наперебой погладить его, но он шибко-то это не любил и поэтому, иногда оглядываясь назад, словно проверяя – всё ли в порядке, побежал к калитке и дальше на улицу, иногда на немного останавливаясь и поджидая нас. На сегодня мы сговорились часа через два встретиться за колхозным конным двором, там, где рос молодой и очень густой осинник  вперемешку с черёмушником и вербой. Славное местечко, словно по заказу для наших ребячьих затей. Слева от него находилось деревенское кладбище, огороженное со всех сторон невысокой изгородью, чтоб скот не попадал, а справа – наезжанная телегами дорога от колхозного двора через третью речку на мельницу и дальше до деревни под названием Московское. Кто его так прозвал, мы  пока что не знали. Пацаны, чьи родители работали в колхозе, бывали с ними и на мельнице, и на Московском, рассказывали, что деревня не шибко большая, дворов сорок всего, но место там красивое. А я туда попаду ещё не скоро.

          Дома было всё по-прежнему, мать с братом ещё не вернулись. Я быстренько пообедал ещё тёплыми щами из чугунка, стоявшего в печке, достал из сумки тетрадку, чернилку с ручкой и устроился за столом делать домашнее задание. Первые палочки в строчке никак не хотели быть похожими на учительские: то стояли, как столбы у заплота, то вовсе валились на бок. Я делал перерыв, вставал, издали смотрел на написанное, и чуть ли не плакал – шибко плохо получилось. Потом, немного успокоясь, снова царапал пёрышком, низко склоняя голову. От занятий меня оторвали голоса Мишки Штыхно, Петьки Щербака да Васьки Гончарова, которые звали меня с улицы. Я открыл створку окошка и сказал, что не пойду, уроки ещё не сделал. Пацаны постояли немного, о чём-то переговариваясь, потом перелезли через городьбу Муриного огорода и напрямик побежали к осиннику. А у меня следующая палочка с хвостиком стала получаться ещё хуже, чем без хвостика. Тут ещё пёрышко царапнуло за что-то в тетрадке и выбросило на  строчку маленькую кучку чернильных пятнышек.

            «Ну, всё, - пронеслось у меня в голове, - за таку писанину завтра Никифор Романович выпрет меня из школы».

За такими вот невесёлыми мыслями меня и застали вернувшиеся домой мать с Витькой.

Увидев на столе все мои ученические принадлежности, она всё поняла.

           - И что же тебе сказал Никифор Романович?-

Взгляд её был и строгим, и внимательным, и любопытным.

           - Велел тебе передать пускать меня в школу, пока он на чё-то посмотрит, - честно ответил я. Мать облегчённо засмеялась и стала выпытывать все подробности сегодняшнего дня, начиная с матерчатой школьной сумки и кончая просмотром моей тетрадки. А Витька от моего рассказа был в восторге и всё спрашивал у матери:

                         - Мам, а Вовка пьявда в шкою удьял?

         Вечером, когда отец пришёл с работы, а тётя тоже сидела у нас, меня заставили опять рассказывать про школу с самого начала и во всех подробностях. Я рассказывал, а сам почему-то чувствовал, что никто меня ругать не собирается, и больше того, каждый в тайне надеется, что, Бог даст, со школой у меня что-то получится. Отец, правда, шибко сомневался в этом, потому что мал я ещё, ребятня все старше меня и я в учёбе их не догоню. Он так и сказал:     -  Мотри, Володька, учись как нада, сполняй  всё, что в школе требоватся, да штоб нам стыдно не было.-

 

 

               

                                               Глава 4

 

       

          С наступлением зимы пойменская ребятня стала готовить своих деревянных коней – так у нас звались лотки. У меня своего лотка ещё не было, и я не отставал от отца с просьбой сделать мне его. И вот дождался: прихожу из школы, а отец во дворе уже заканчивает прибивать к широкой доске наклонные ручки по моему росту, а к ним по две вертикальные палочки с обоих сторон, для прочности, чтоб ручки не расшатывались, и ещё две поперечных для пассажира.

               - Я тебе на энту зиму чижёлый не стал делать, подрасти пока. Из доски двадцатки, и не шибко длинный, штоб легче править было. Счас вот закончу и можешь лёд наращивать.

Наскоро пообедав, я накинул на себя лежавшую на печке и ещё тёплую отцовскую куфайку, надел шапку, а на руки поверх шерстяных варежек, связанных матерью из овечьей шерсти к школе, ещё и брезентовые отцовы рукавицы, чтоб не так промокали руки – ведь предстояло с водой возиться. Лоток мой уже стоял перевёрнутой доской кверху, опираясь на ручки, а острым, как у утюга, носом в заплот. Кромка доски у носа была аккуратно срублена топором под пологим углом и остругана рубанком. Взяв лопату, я пошёл в стайку, наподдевал на неё ещё тёплого навоза и тоненькой дощечкой ровнёхонько размазал его по всей длине доски. Не хватило. Сбегал ещё раз и повторил процедуру. На этот раз и для носа лотка хватило. За водой пришлось бежать с ведёрком к  колодцу в огороде, заодно прихватив с собой ковшичек из бани. Тоненькой струйкой стал поливать равномерно всю площадь доски, поправляя дощечкой размытые места, и давая время воде замёрзнуть. Всё это я проделал несколько раз, пока совсем  не окоченели промокшие руки. Побежал в избу греться сам, да сушить варежки и рукавицы. За это время отец сам пошёл по воду, наносил домой в кадушку, а полведра поставил греться на железную печурку – лёд заливать тёплой водой, ровнее будет. На второй заход я вышел, когда зимнее солнышко стало опускаться за далёкие, высокие, тёмные ели, сплошной зубчатой стеной росших по левому берегу Поймы. Я часто, особенно когда сумерки опускались на деревню, когда в избах зажигали керосиновые лампы, любил смотреть на них  с нашего пригорка. Даль за ними мне казалась такой таинственной. А кто-то там живёт? А какие они, там живущие? Но сегодня мне некогда было смотреть на опускающееся солнце и тёмно-красноватые верхушки елей, надо было лёд делать. На замёрзший слой навоза со льдом я насыпал слой снега и стал поливать его тёплой водой, разглаживая дощечкой все неровности. Когда всё замерзало, я насыпал следующий слой снега и опять поливал его.

          «Ну, всё, на сегодня хватит, уж почти ничего не видно – луны-то нету.

Завтрева можа закончу. Не забыть бы и ручки внизу льдом скрепить», -

и с чувством некоторой гордости за выполненную работу, пошёл в избу делать уроки. Буквов из алфавита я уже выучил много – и печатных и прописных. Иногда по вечерам, когда приходила тётя, и отец был не на работе, меня просили прочитать что-нибудь из букваря. Я садился за стол поближе к лампе, доставал букварь, открывал его на первых страницах и начинал вслух читать написанные там буквы:

              - К-О-З-Ё-Л.-

              - Ну и чё получилось? – спрашивал кто-нибудь из зрителей-слушателей.

              - БАРАН, - нимало не смущаясь, отвечал я.

Тётя с мамой заходились в искреннем смехе. Отец тоже улыбался, но тут же делал суровое лицо и в отчаянии махал рукой.

              - Ну, давай, Володька, друго слово прочитай.

Я опять правильно прочитывал напечатанные в букваре буквы.

              - А счас чё получилось?  -

И я говорил то слово, которое подсказывала мне интуиция и чуть ли не плакал, когда в избе опять раздавался  взрыв смеха.

              - Никакого толку с его не будет, токо что от людей-то стыд -, опять махал рукой отец.     – Сына, ты не торопися, прочитай раз и подумай, каки буквы прочитал, а потом ещё разик и вспомни, как буквы стояли, можа тогда и слово назовёшь,- успокаивала меня мама. А как ещё она мне могла помочь, если по её шутливо-горьким словам сама она «полкоридора» в школе-то всего и закончила: некоторые буквы и счёт знала, а читать и писать не умела. Мама была самой старшей в семье деда Алексея и бабы Нюры. Деда-то я не знал – его к моему появлению на свет уже в живых не было, а бабу Нюру помню только, как учила меня соринку из глаза убирать: «пальчиками за ресничку возьмёшь и вверх-вниз веко подёргашь, соринка-то со слезкою и выйдет». Когда-то они жили в «Расеи», как рассказывала мама, в Рудневском уезде, на самом западе Смоленщины, почти, что в Белоруссии. Бедно жили и семья большая: после мамы были дядя Вася, дядя Петя, который потом на войне был убитый, дядя Саша и самая младшенькая тётя Нина. Кто-то ещё был, да помер, пока переселялись из Расеи на новые земли в Сибирь, до наших мест добрались. Я даже и представить себе не мог – это сколько же времени и сколько же тысяч вёрст им пришлось пройти со своим немудрящим, но крайне необходимым домашним скарбом, со стариками да ребятишками.

           На следующий день в школе я похвастался Вальке Заводчикову своим первым в жизни лотком и как я вчера наращивал на нём лёд. Тут же порешили, что после школы я к нему приду с лотком во второй дом, там мы ими и займёмся. У Заводчиковых было два дома, стоявшие на  самом бугре улицы друг против друга. Зимой они жили в меньшей по размерам избе, а во второй в обязанности Вальки входило протапливать печку два-три раза в неделю. Почему у них было два дома, я не знал. Мать Вальки работала счетоводом в колхозе, известная была всей деревни, я её в то время побаивался и к Вальке приходил только в её отсутствие, или во второй дом, где мы были чаще всего одни. Он был старше меня, как и все другие мои товарищи, почти на два года, гораздо выше и сильнее меня. Отца родного у Вальки не было, и мать после войны вышла замуж за демобилизованного партейного лейтенанта Саньку Косова, который работал где-то в Ингаше и к воспитанию Вальки вовсе не причастный. В доме всем руководила мать, Нина Александровна.

           Оба лотка, Валькин и мой, были поставлены вверх тормашками, и мы принялись поливать их водой, давая время ей застыть. Валька открыл сарай и принёс из него рубанок, которым мы остругивали лёд, делая его ровным по всей длине доски. Тут же возле дома с горки мы и опробовали своих коней. Валька первым разогнался на своём бомбовозе. За ним помчался я, почти не отставая и руля одной ногой то вправо, то влево. Лотки катили что надо! Вскоре подъехал Мишка Штыхно, потом Минька Фёдоров вытащил своего тяжеловесного, которым он, как тараном, рассекал нас в разные стороны в конце горки, вызывая негодование, потому что у него лоток больше всех, поэтому и катится быстрее и дальше, но Минька только улыбался, разворачивался и резво бежал обратно на горку. Мы – за ним, моментально позабыв обиду.

          Но больше всего народу собиралось по выходным дням кататься на санях с Муриной горы. Рядом с большим на подклети домом Заводчиковых стояла маленькая неказистая избёнка Григория Мурина. Глава семьи – худенький, небольшого ростика, вечно озабоченный, заикающийся мужичонка. Заикаться он стал после встречи с медведем у Кислова болота, куда по осени, ещё парнем, пошёл по клюкву. Ягоды-то он нарвал, только до дому не донёс: в бору наткнулся на кормящегося медведя, который и затеял с ним игру в догонялки. Спрятался Гришка за толстенную сосну, мишка стал на задние лапы, а передними норовит достать его за сосной, а лап-то не хватает, сосны там толстенные. Свирепеет зверь, смрадно дышит, толкётся вокруг сосны, кору когтищами обдирая, а Гришка от страшного испуга головы не потерял, изворачивается. Тогда подтащил медведь к дереву недалеко лежавшую корягу, да за другой направился. Сообразил паренёк, что достанет его зверь и, пользуясь временной передышкой, бросился бегом к другой такой же толстенной сосне, оглашая округу диким пронзительным криком. Опять зверь пытается его лапами подцепить, и опять лап не хватает. Идёт обратно за валёжинами, а Гришка тем временем к следующему дереву перебегает, теряя силёнки и осипая голосом. Сколько раз так он перебегал от одной сосны к другой – и сам не помнит. Минька, который первым рассказывал пацанам про эту историю, называл десять сосен, на что Петька Щербаков весьма авторитетно возражал, что доподлинно знает – сосен было аж семнадцать. Наконец зверю надоела эта беготня, он наткнулся на брошенную корзину с клюквой, разодрал её. Съел или подавил ягоды, рявкнул на прощание в полупамятстве дрожащему Гришке, и медленно пошёл в глубину бора.

         Семья у Муриных  была из семи человек, да только сын Витька, тринадцати лет, был единственный, остальными девчонками Бог наградил. Кроме избёнки в ограде у него не было других построек, и даже огород небольшой всего-то соток в девять был огорожен только с улицы. Вот там-то на огороде и была большая, крутая   с естественными от весенних ручьёв ухабами и руслами гора, которую зимой мы так любили, и по выходным с самого обеда собирались здесь на искристом от солнца белом-белом снегу, благо, что хозяин никогда нас не прогонял с усадьбы. Ребятня поменьше каталась на чём попало с небольшой горочки неподалёку, а мы, школьники – с самой крутой, накатанной местами аж до самой земли. Минька Федоров притаскивал за длинную верёвку из дому сани, самые вместительные на нашей стороне. Они со старшим Васькой по первоснегу впрягались в них и тащились в лес за берёзовыми чурками, заготовленными ими с родителями ещё с лета. На первый раз сани набивались ребятнёй полнёхонько, хоть бастриком прижимай. Минька осматривал свой воз, сдёргивал сани с места и уже на ходу сверху падал на всех нас. На всей скорости сани падали с полуметрового трамплина посреди горы и дальше летели по ямам и ухабам, разбрасывая тех, кто плохо держался, по сторонам. Визг и отчаянно-восторженные крики оглашали всю округу. Обратно в гору сани тащили всей ватагой: кто за верёвку, кто сбоку, кто сзади. На самом крутом участке некоторые пацаны падали на коленки и уже на четвереньках выбирались наверх. Минька на правах хозяина сани в гору не тащил, только внимательно посматривал, кто работает честно, а кто только вид делает. Последних он от следующего спуска справедливо отстранял по той пословице: «любишь кататься – люби и саночки возить», но опять же давал им возможность исправиться. Уже и солнце опустилось, уже и звёздочки стали зажигаться на темнеющем небе, а мы всё ещё не уходили с горки. Под конец Минька сам впрягался в верёвку и тащил сани в гору, а вместе с ними и выбившуюся из сил ребятню. Я любил в это время отделиться от ватаги в сторонку и смотреть на тёмные высокие ели в треугольных строгих платьях, росших неподвижной зубчатой стеной на левом берегу Поймы. Кто же живёт там или за ними? Может быть одно зверьё да лесовики в непроходимой чащобе? А если это так, то страшно там очутиться хоть днём, хоть вечером. А если ещё и  одному… Мне становилось жутковато, и я невольно съёживался под промокшей куфайчонкой и совсем мокрыми варежками. А может я съёживался просто от холода? А ещё мне тогда казалось, что дремучий лес когда-то кончится и появится кака-нить деревня или заимка. А есть ли там у них речка? Если есть, то рыба в ней должно кишмя кишит, потому что ловить её некому. Не то, что у нас на Пойме, где рыбаков хватает и приходится с отцом подальше от деревни на рыбалку ходить. И чем дольше я стоял и смотрел в сгущающуюся даль за ельником, тем больше всяких мыслей приходило мне в голову. Подходил Валька Заводчиков, и я спрашивал его, что там далеко-далёко за этим тёмным  лесом. А так как Валька был старше меня, то и знал побольше, и на мой вопрос после недолгого молчания отвечал так:

             - Ну, дак тама в семи верстах Ингаш начинается, а от него вправо и влево деревни колхозные. Я токо в одной с дядей Сашей был, Фокино называется.-

             - А Канска – это где церква есть?

             - Ну да,  это же город.-

Мы напоследок скатывались с горы на лотках, нещадно разбивая их на яминах, и         разбегались  по домам с единственным желанием побыстрее отогреться, да повторить заданные на завтра уроки. Сколько я себя помнил школьником, родители почти никогда не спрашивали меня – сделал ли я уроки. Наверное, большое желание побыстрее догнать товарищей, а потом не отставать от них в учёбе, приучило меня с самого первого класса школьные уроки ставить на первое место: «сделал дело – гуляй смело», хотя случались всякие варианты…                    

 

 

 

                                           Глава 5.

 

 

       Вот и закончилось моё первое школьное полугодие. К этому времени я уже довольно сносно читал по букварю. По крайней мере, поводов для  безудержного смеха взрослых я уже не давал, и школьные дела со временем поправляться. Частенько зимними вечерами, когда отец был на работе в ночь, мама после всех хозяйственных дел собирала Витьку, и мы шли  к Федоровым – дяде Пете, моему крёстному, с тётей Валей, которые жили в соседях с Заводчиковыми, совсем близко от нас. У них я чувствовал себя по свойски, почти как дома, раздевался и подсаживался к столу, за которым Васька и Минька делали уроки. У печки на разосланном матрасе под одеялом лежал мой одногодок Шурка. Осенью он упал с турника на спину и с тех пор на ноги не вставал. А Васька с Минькой решали арифметику. Я внимательно следил за ними, как в тетрадках они пишут какие-то цифры и значки, которые мне были неизвестны. После слушал и запоминал стихотворение, которое заучивал Васька, или как вслух Минька читал из «Родной речи». Всё это было очень интересно и время пролетало совсем незаметно. Крёстный работал путевым обходчиком на железной дороге и дома его тоже не было – его смена совпала с отцовской. Мама с тётей Валей обсуждали подробнейше все деревенские новости и не обращали на нас никакого внимания. Витька с Шуркой, наигравшись в берёзовые кругляшки и чурочки, уже клевали носами, и мама тут же засобиралась домой. Лунный свет заливал всю деревню ярко и красиво, сугробы снега, дома, постройки, кусты в палисадниках отбрасывали полутени,  взлаивали в разных местах деревни собаки. Букет, учуяв нас издалека, радостно повизгивал. Пока мама заводила в избу почти сонного брата, зажигала лампу, я садился на скамеечку, клал Букетовы лапы себе на коленки и стряхивал рукавичкой изморозь с его загривка, а потом ладошкой гладил его голову и мягкие уши. Шумно вздохнув, Букет затихал, пригревшись вместе со мной, сторожко поводя ушами на деревенские звуки. Так и сидели, пока мороз не заставлял идти в избу.

          А через неделю подходил большой праздник – Рождество Христово. Мама к нему стала готовиться заранее – гулянка на этот раз выпадала в нашем доме, следующая, на масленку, у Гребовых, а на Паску – в доме у родителей моего одноклассника Мишки Штыхно. Я очень любил эти незатейливые, добросердечные, беззаботно весёлые, искренние и в чём-то даже наивные застолья, когда бы они не проходили – то ли зимой на Рождество, толь летом на  Троицу, за те песни, которые я не забывал всю свою жизнь, за весёлый пляс с частушками всех гостей независимо от умелости. Люди открывались мне такой стороной своей жизни, о которой я, может быть, и никогда бы не догадался. Вот и в это Рождество ранним утром я уже не спал, а лежал с отцом на родительской кровати. Мама, похоже, сегодня совсем не ложилась, на кухоньке у неё горела лампа, и она что-то пекла или варила в русской печке, уже протопленной. В избе было тихо, уютно и очень вкусно чем-то пахло. Отец в приподнятом праздничном настроении полушутливо пытался наускать меня на маму.

                - Скажи-ка ей, Володь: ты чё там, еттит твою мать, еле-еле двигашься у печки, давай поживей поворачивайся. Ну, скажи же, скажи.-

Я, конечно, понимал, что отец шутит, но повторить маме его слова не мог и передавал маме примерно так:

               - Мам, папа говорит позавтракать бы нада.-

На что мама весело отвечала:

               - Перебьётся твой папа, не помрёт, у меня выпечка скоро уж подойдёт.

А тебе неча с им лясы точить, он научит, чему не следоват.., луччи собирайся да иди славить.-

Славить!.. Да как же я забыл, со вчерашнего вечера ещё собирался, слова выучивал к песенке, пшеницы и проса насыпал в матерчатый мешочек и в школьную сумку положил вместо букваря и тетрадок. Быстренько я стал одеваться, а тут и Витька проснулся. Поводил по избе глазами, сразу всё понял и категорично заявил, что и он со мной пойдет. То его утром с постели поднять было целое дело, а тут сам соскочил, штаны, рубаху натягивает и за мной наблюдает – как бы не убежал. Мама вышла из кухни проверить, как он оделся, я-то уж был готов. Одели пальтишки, шапки, сунули босые ноги в тёплые из печки катанки и вышли на улицу. Во всех домах горели лампы, свет шёл через окна или сквозь щели в ставнях на улицу, из каждой трубы вились струйки дыма, но прохожих в полутемноте пока ещё не видно было. Первым делом пошли к тёте. Она уж ожидала, и дверь в сени была не заперта. На дворе никаких следов, значит... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17


Федоров Федоров

16 июля 2018

2 лайки
0 рекомендуют

Понравилось произведение? Расскажи друзьям!

Последние отзывы и рецензии на
«И некогда нам оглянуться назад»

Иконка автора galinaraikhertgalinaraikhert пишет рецензию 26 января 20:03
С первых страниц ясно: писал сибиряк!Скопировала по страничкам, распечатаю и буду читать неторопливо... Добротная книга. Воспоминания пусть не наши, а родителей, но и нам это время небезызвестно и не чуждо... Советую всем прочитать!
Перейти к рецензии (0)Написать свой отзыв к рецензии

Просмотр всех рецензий и отзывов (1) | Добавить свою рецензию

Добавить закладку | Просмотр закладок | Добавить на полку

Вернуться назад






© 2014-2019 Сайт, где можно почитать прозу 18+
Правила пользования сайтом :: Договор с сайтом
Рейтинг@Mail.ru Частный вебмастерПоддержка сайта цена в месяц Частный вебмастер Владимир