АГАФАНГЕЛ

     -Да, это ты верно заметил. Мир лежит во зле, но мир не есть зло. Семья есть?
     -Нет.
     -А лет тебе сколько?
     -Пятьдесят второй идет.
     -Ну, что ж, раз как мужчина не состоялся, решение похвальное. Только мой тебе совет, не бросайся куда попало. И вообще, иди не в российский монастырь. А то спасут тебя там так, что сам не обрадуешься…
     Отец Даниил затушил окурок и встал.
     -Ладно, отче Василие, - улыбнулся он, - все это между нами. Договорились?
     Василий молча улыбнулся в знак согласия.
     Третий священник, отец Павел, держался особняком. Немногословный, неопределенного возраста, почти не улыбающийся, он внушал к себе почтение даже манерами и походкой. Службы его отличались неторопливостью, причем он требовал этого и от чтецов, и от певчих. Он не общался так вольно с прихожанами, как отец Александр, скорее вообще избегал общения, кроме как на исповеди. По храму всегда проходил сосредоточенной походкой, глядя перед собой, и мало кто осмеливался его потревожить, даже, чтобы просто взять благословение.

     Однако «своих» прихожан у него было не меньше, чем у отца Александра. В большинстве это были мрачные, ушедшие в себя люди со строгим взглядом и сдержанными манерами. Среди них было немало мужчин и молодежи. Отличительно было и то, что пришедшие к отцу Павлу, как заметил Василий, ему уже не изменяли.
     Поймав на себе пристальные взгляды отца Павла, Василий ощутил беспокойство.
     -Ты знаешь что, Сереж, - сказал он в конце их очередной прогулки по вечернему городу, - в магазин ко мне не заходи без особой надобности. Разговоры всякие пошли. Сам понимаешь, не положено на рабочем месте отвлекаться. Давай встречаться, ну хотя бы вот здесь…
     Они находились в скверике справа от Казанского собора, где стоял сохранившийся  фонтан-поилка с царскосельской дороги. Это место почему-то всегда оказывалось завершающим в их маршруте.
     -Кстати, можем не только после работы. Звони заранее, - Василий записал и протянул Сергею свой телефон.
     Тот понимающе кивнул:
     -Да, конечно. Зачем мне тебя подставлять?
     За эти неполные пару недель они сумели сблизиться настолько, что Василию казалось, если Сережа и вправду не родной, то во всяком случае, близкий человек, которого он знал всю жизнь. Похоже, Сергей испытывал к Василию те же чувства. По крайней мере, рассказать о себе успел, наверное, все с самого детства. И встречаться был готов хоть каждый день. Впечатление складывалось такое, что кроме Василия, друзей у него больше нет.
     -Слушай, я тебя замучил уже, наверное, своими сентенциями? - спросил как-то Василий, - Тебе не скучно со мной быть все время?
     -С тобой? Да ты что! – воскликнул Сергей, - Мне никогда и ни с кем так не было!
     Они просто бродили по городу. То обсуждали вопросы, касающиеся веры, то делились воспоминаниями, то перекидывались на обыкновенную болтовню о жизни, а то и начинали дурачиться, подкалывая друг друга. Иногда это переходило в возню, особенно часто вот здесь на лавочке, в этом маленьком и относительно безлюдном сквере. 
     Сергей смеялся, как пацан, нарочно провоцировал продолжение, а у Василия все пылало внутри. Он чувствовал, что сгорает от страсти, что еле сдерживается, чтобы не прижать парня к себе, не впиться в него губами, не сжать в объятиях его стройное совсем еще мальчишеское тело, повалив его прямо здесь на лавочку в порыве неуемной страсти…
     Однажды, расставшись с Сергеем и придя домой, Василий с порога кинулся в ванную, сорвал с себя одежду, и встав под  горячий душ, начал ожесточенно делать то, что не позволял себе уже много лет.
     -Сережа… Милый мой… Сереженька… Любимый… - приговаривал Василий, рисуя в памяти улыбку, голос, смех, глаза друга.
     Завершение процесса произошло быстро и так обильно, что Василий был немало удивлен сам себе. Обессиленный опустился он в ванную и долго сидел так, предаваясь невеселым мыслям.
     «Надо что-то делать, - решил он, вставая, - так дальше продолжаться не может…»
     На следующий день Василий отправился на работу пораньше.  Войдя в храм, он занял очередь на исповедь. Из алтаря вышел отец Павел, оглядел бесстрастным и в то же время цепким взглядом прихожан, прочитал начальные молитвы и подозвал Василия первым.
     -Работаете? Я слушаю вас, - обронил он еле слышно и принял свою характерную позу – лицом к алтарю, а правым ухом к исповеднику.
     -…Блудными помыслами согрешал, несмотря на пост, - произнес Василий, перечислив в начале другие грехи, - разжигал в себе страсть, непристойные желания и даже занимался рукоблудием…
     -На кого направлены были ваши желания? - неожиданно повернувшись лицом и пристально глядя в ему глаза задал вопрос отец Павел.
     Василий почувствовал, что покрывается потом, как на первой исповеди. Колени предательски задрожали.
     -На кого угодно, - овладев собой, как можно спокойнее ответил он, - На случайных встречных на улице, в метро…
     Это было спасительной правдой, поскольку в метро на мальчиков он тоже иногда заглядывался. 
     -Что за юношу я вижу возле вас последнее время? - не отрывая от него взгляда, перебил священник.
     Прозвучал тот самый вопрос, которого он боялся. Однако тон, которым вопрос был задан, покоробил Василия, и это вернуло ему самообладание.
     -Батюшка, - произнес он спокойно, тоже посмотрев в глаза отцу Павлу, - этот парень открылся мне. У него умер отец и он по совету психолога пришел в храм. Я помог ему, подобрал литературу, беседую с ним…
     -Почему вы берете это на себя? - опять перебил тот, - Вы не священник, не дьякон, не катехизатор, наконец. Отошлите его к батюшке - это все, что от вас требуется.
     -Я так и сделаю, он придет на исповедь, но раз он выбрал меня для первого разговора, я не мог оттолкнуть его. Простите меня. Может это потому, что у меня нет своих детей…
     -Вы женаты?
     -Нет.
     -Разведены?
     -Нет, я не был женат вообще, так сложилось, - поморщился Василий, - Если Господь благословит, намереваюсь принять постриг…
     -А почему так сложилось? 
     Пристальный колючий взгляд священника стал неприятен Василию.
     -Батюшка, простите меня, я читал, что грехи не исповедают дважды. Я покаялся в том, что было со времени последней исповеди.
     -Воздержитесь от причастия, - строго сказал отец Павел, приподнимая епитрахиль над головой Василия, - И сорок поклонов до конца поста. Двадцать утром и столько же вечером. С Иисусовой молитвой и с Богородичной. На Великий четверг придете на исповедь.
     Он прочитал разрешительную молитву и наскоро, как даже показалось Василию, чуть брезгливо, благословил его, подзывая взглядом следующего исповедника.
     Василий вышел из храма совершенно подавленный. Того состояния, что бывало всегда после исповеди, он не испытывал. Скорее наоборот. Весь день воспоминания о разговоре с отцом Павлом жгли его душу и вселяли  чувство тревоги.
     После работы он отправился на Черную речку. В этом доме Василий всегда находил спокойствие и утешение. Так было и на этот раз. В конце вечера он рассказал  своей «духовной матери» про Сергея, про его жизнь, про свою привязанность. Утаил только одно – то самое, что так нещадно мучило его.
     -Ну, вот видишь, Василек, сынка тебе Господь послал в утешение, - обрадовалась старушка, - Ты береги его. И впрямь, вместо сына тебе может стать. 
     Успокоенный и уверенный в себе шагал Василий домой. Завтра днем у него была намечена встреча с Сергеем. Неожиданно ему в голову пришла мысль.
     -Баба Нина, не спите еще? – едва войдя, позвонил он ей по телефону, - А что, если мы завтра к вам с Сережей придем? Я познакомить его хочу с вами…
     -Давай, давай, Василек! - обрадовалась та, - Мне и самой хочется. Уж больно добро ты о нем говоришь…
     На следующий день они пришли с Сергеем к бабе Нине.
     Та радушно встретила их, усадила за стол, стала рассказывать Сергею про жизнь, про сыновей. Тот тоже сразу освоился и завел разговор про отца. Баба Нина слушала и все поглаживала его по волосам.
     Воодушевленные теплым приемом, они устроили по собственной инициативе генеральную уборку в квартире, перемыв и перечистив все, что попало под руку. Пощадили только окна, из боязни простудить бабу Нину, поскольку весна не торопилась разделить радость по поводу ранней Пасхи.
     Уходя, они условились, что непременно придут в гости на Светлой седмице.
     -Василек, - отозвав его в кухню, тихонько сказала баба Нина, - Смотри, будь осторожен. Верит он тебе. Не обидь ненароком. Горе у него. Отвечаешь перед Господом, помни.
     У метро Василий угостил Сергея пивом. 
     -Нет, правда, Вась, - говорил восторженно Сергей, потягивая из бутылки, когда они шли по Приморскому проспекту, - я всегда почему-то думал, что церковь там и все такое, это удел слабых, ущербных что ли. А сейчас – ты, баба Нина... Я таких людей в жизни не встречал!
     -А поверил бы, что она слепая, если бы не знал?
     -Ни за что бы не поверил, честно!
     -Я тоже не поверил первый раз…
     Они дошли до буддийского храма, свернули на острова и еще долго бродили там в сгущающихся сумерках. Сергей все что-то говорил и говорил. Про свою бабушку, про отца, про детские радости и огорчения. Василий слушал его и был переполнен счастьем от того, что он рядом. Однако сладострастные желания снова дали знать о себе. Усугубляло и выпитое пиво.

     Они вышли на дорожку возле трамвайной линии, тянувшейся к Приморскому парку победы. Вокруг уже стало почти темно. Василий шел рядом с Сергеем, чувствуя непреодолимое желание хотя бы положить ему руку на плечо, но боялся это сделать.
     «Отвечаешь перед Господом, помни…» - вспомнились ему слова бабы Нины.
     Наконец, когда Сергей стал рассказывать, как в детстве, прыгая с поезда, сломал ногу, которая потом долго не срасталась, и он вынужден был почти полгода ходить с палочкой, порыв нежности и сочувствия настолько захлестнул Василия, что он почти непроизвольно крепко обнял его за шею, прижав к себе.
     «Боже, прости…»- пронеслось в его сознании, но тут случилось совершенно неожиданное.
     Сергей сам повис на шее у Василия и заплакал навзрыд, уткнувшись ему в грудь.
     -Сережа, - в замешательстве проговорил Василий, - Ты что? Сережа…
     Все, что только что мучило и одолевало его, куда-то исчезло. Исчезло само, без следа, уступив место совсем другим чувствам.
     -Сережа, ну что ты? Сережа, - нежно говорил он, гладя его по голове.
     Мимо проезжал трамвай, и Василий заметил, как вагоновожатая во все глаза смотрит на них, но ему было наплевать. Он обнимал Сергея и чувствовал, что глаза его тоже наполняются слезами:
     -Не надо, Сережа…
     -Прости… - всхлипывал тот, - Я не должен… Это недостойно, прости… Но ты… Так родная мать не пожалеет…
     -Все хорошо, Сережа, не плачь.
     -Васька, - Сергей поднял на него полные слез глаза, - Васька, не бросай меня, ладно? Ты…  Ты мне после отца самый близкий человек …
     Он опять уткнулся в грудь Василию, а тот стоял и водил лицом по его вязаной шапочке утирая собственные слезы.
     Они простились у метро на Петроградской.

     После того, что произошло в темном парке, Василием овладело совершенно новое чувство по отношению к Сергею. Он ощутил ответственность, какую испытывают за самого дорогого и близкого человека. Занимаясь чем-то, он вспоминал, что сейчас делает Сергей. Строя планы, не забывал подумать о том, как тот к этому отнесется. Василию давно не давала покоя изрядно потрепанная одежда парня, ему хотелось помочь, но он не знал, как предложить это, чтобы не обидеть ненароком. Для начала Василий купил ему CD плеер, который решил подарить к Пасхе.
     Накануне Великого четверга они  вместе пришли на исповедь. У Сергея она была первая, и накануне Василий долго растолковывал ему смысл каждой заповеди, посоветовав написать все грехи на бумажке, как он сделал когда-то сам.
     Окидывая перед исповедью взглядом прихожан, отец Павел несколько дольше задержал его на Василии. Наткнувшись на стоящего за его спиной Сергея, взгляд, как показалось Василию, выразил мимолетное удивление.
     Дождавшись очереди, Василий покаялся, добавив в конце:
     -Спаси Господи, батюшка, за наставления и епитимию. Поклоны все выполнил. Блудные помыслы все это время не тревожили.
      Самое приятное для Василия было то, что это было истинной правдой. Ни разу после того вечера в парке.
     -Причащайтесь, - обронил священник, прочитав разрешительную молитву.
     Отойдя в сторону, Василий наблюдал, как к аналою подошел Сережа, как протянул отцу Павлу бумажку, как тот внимательно читает ее, придирчиво что-то без конца выспрашивая...
     «Господи, помоги ему, - молился про себя Василий, чувствуя как по спине скатываются капли пота, - Помоги рабу Твоему Сергию, Господи…»
     Наконец, склоненную голову Сергея накрыла епитрахиль, и вот он, улыбаясь, идет к нему.
     -Ну, как? – тихонько спросил Василий.
     -Порядок... – прошептал Сергей.
     -С первой исповедью тебя, - проникновенно глядя в счастливые глаза Сергея, поздравил Василий.
     Сережа нащупал и благодарно пожал ему ладонь:
     -Спасибо тебе.
     На следующий день они вместе причастились, а спустя еще два дня, стояли на ночной Пасхальной службе. После пошли домой к Василию, где заранее был накрыт праздничный стол. 
     Так Сергей впервые переступил порог его дома. Спать они не ложились, просидев за столом до самого утра. 
     -Сережа, приходи ко мне когда захочешь, - сказал Василий, - Можешь хоть каждый день.
     -Не, а правда... Можно иногда придти позаниматься? Видик посмотреть? Мне все у тебя нравится! – говорил Сергей.
    Они расстались, когда за окном уже рассвело, условившись встретиться во вторник после занятий, чтобы навестить бабу Нину. Сергей уехал, воткнув наушники подаренного плеера, а Василий прилег, чтобы подремать оставшиеся до работы пару часов. Он не помнил, когда он был счастлив так, как в этот день и был ли вообще.
     «Во вторник увидимся…» - сладко подумал Василий, засыпая.
      Если бы он знал тогда, что готовит ему с таким нетерпением ожидаемый вторник. Если бы знал…

 

 

7.

 

     Сначала все было прекрасно. Они встретились у выхода из метро, купили подарок бабе Нине – теплый и мягкий пуховый платок. Василий хотел заплатить один, но Сергей неожиданно проявил настойчивость, сказав, что хочет внести свою лепту. Василий уступил, почувствовав искреннее желание, а не стремление соблюсти форму. 
     Они шагали по улице, как родные, спешащие на семейный праздник. Даже погода порадовала. Небо было по прежнему хмурым, но ударила оттепель, подул теплый ветер, и пожалуй, впервые в этом году почувствовалось приближение весны.
     Баба Нина радостно встретила их. Уже был накрыт стол, на котором среди домашних закусок стоял графинчик с неизменной наливочкой. 
     И тут все тоже сначала было прекрасно: радость встречи, обмен подарками. Баба Нина подарила им каждому ею самой связанные шерстяные носки, и по маленькой иконке Василия Исповедника и Сергия Радонежского. Потом сели за стол и опять не могли наговориться. Между делом пропускали по стопочке. 
     Василий расслабился, как никогда. Ему давно не было так хорошо. Казалось, Господь наградил его, наконец, тем, чего он был лишен в жизни – материнского внимания, тепла домашнего очага и отцовского чувства. Теперь у него все это было. И у бабы Нины было. И у Сергея было. У каждого было то, чего не хватало. И это объединяло их, таких разных по возрасту людей.
     А Василий все подливал себе и Сергею. Их веселье стало таким необузданным, что даже незрячая баба Нина почувствовала это и тихонько сказала:
     -Василек, а не много вам? Мне не жалко, но все хорошо, когда в меру. Я тебя не знала таким раньше. И Сережу напоил.
     -Баба Нина, милая! – воскликнул Василий, обнимая и целуя ее в морщинистую щеку, - Не беспокойся за нас. Нам просто сегодня хорошо. Верно, Сережа?
     -Ну! – поспешил подтвердить Сергей, - Честно, баб Нин, я уже Ваське говорил…
     -Да какой же он Васька? –  перебила его баба Нина, - Он же тебе в отцы годится.
     -Вот именно! После отца, после того, как его не стало, он мне самый близкий человек, баб Нин!
     -Путь зовет! – вмешался Василий, - Я ему разрешаю. Мы так договорились. Отец бывает один. А мы… Мы просто друзья. Самые близкие, между которыми не должно быть никаких дистанций. У него нет отца, у меня сына. Зато у каждого из нас есть настоящий верный друг. И никаких условностей! Давайте за это выпьем! 
     -Хватит, хватит, Василек, - мягко сказала баба Нина, - Хорошо, если все так. Гора с горой не сходится… Только выпивать хватит.
     -Баб Нин! За такое грех не выпить! – поддержал Василия Сергей, - Мы же вас любим! Вы для нас своя, родная!
     В глазах бабы Нины заблестели скупые слезы.
     -И впрямь, грех не выпить. Но давайте, мальчишки, по последней. Обещаете?
     -Слово, баба Нина! – твердо проговорил Василий, беря в руки графинчик - Вот. Уберите ее сами со стола. Давайте за нас, чтобы всегда у нас было так, как сейчас, еще долгие, долгие годы!
     Они чокнулись и с удовольствием выпили.

     Когда они вышли из гостеприимного дома, на улице уже смеркалось. Небо расчистилось и стало прохладнее. Весна как бы подразнила немного, и опять подул холодный ветер.
     -Эх, Сережа, доживем мы с тобой до весны или нет? Вот и Пасха прошла, а конца этой мерзлятине не видно.
     -Доживем!
     У метро Василий нарушил данное бабе Нине обещание и купил еще по две бутылки пива. Он терял самоконтроль. Ему было хорошо и хотелось только одного, чтобы это не прекращалось, чтобы стало еще лучше.
     -Сережа, пошли на острова, в парк, - предложил Василий.
     Они направились к Приморскому проспекту. 
     «А может, не надо?»-  промелькнула в сознании у Василия трезвая мысль, но тут же уступила место хмельному порыву нежности.
     «Любимый мой… Мой Сережа… Мы рядом… Мы вместе…»
     Приморский парк победы встретил их завыванием ветра в стволах высоких деревьев. На дорожках было пустынно и темно, лишь немного светлело от не растаявшего снега. 
     Они уселись на скамейку, стали пить пиво, смеялись. Потом играли в снежки и боролись, как дети, валяясь в мокром снегу. Вокруг не было ни души, только гудел ветер, да слышался скрип могучих стволов.
     -Мы с тобой одни… - проговорил Василий, прижимая Сергея к дереву. Лицо его было так близко, что Василий почувствовал дыхание.
     -Во всем парке? – отозвался Сергей.
     -Во всем мире.
     -Во всей вселенной…
     -А ты бы хотел, чтобы мы оказались одни во всей вселенной?
     -С тобой – да, - тихо и нежно ответил Сергей, и Василий почувствовал, как его руки сами обнимают Сережу все крепче, а губы уже как бы ощутили на расстоянии пьянящий аромат других губ…
     Но Сергей, неожиданно присев, выскользнул из объятий и побежал по      тропинке, смеясь и издавая воинственные возгласы. Василий кинулся следом.      Они выскочили на ту самую дорожку, идущую вдоль трамвайной линии. Сергей неожиданно остановился, Василий с разбегу налетел на него, не удержал равновесия, и они со смехом и воплями повалились в снег. Василий уже ничего не мог поделать с собой. Ощутив тело Сергея, он начал обнимать и прижимать его к себе. Однако тот изловчился и положил Василия на лопатки.
     -Сдаешься?!
     -Серега… Ну, ладно, все…
     -Нет, скажи, сдаешься?
     -Сдаюсь, сдаюсь…
     -То-то!
     Сергей встал и помог подняться Василию, отряхнув с себя и с него снег.
     -Силен… - протянул Василий, приходя в себя.
     -А ты думал! 
     Мимо прогремел трамвай, на мгновение выхватив из мрака фигуру Сергея с взлохмаченными волосами и съехавшей на затылок шапочкой. Его глаза смеялись и сверкали радостью.
     -Ну, что? Пойдем домой? – спросил Василий.
     Ему хотелось только одного – оказаться с Сергеем наедине. Что будет и как, уже не думалось. Ему уже вообще ни о чем не думалось… Он был весь - желание.
     -Только поссу, - ответил Сергей, и отвернувшись, расстегнул джинсы. 
     Василий услышал, как в снег ударила струя, а сделав несколько шагов и заглянув через плечо, увидел то, что жаждал увидеть.
     -Сережа…- прошептал он.
     Сергей потряс членом и спрятал его, поворачиваясь к Василию лицом.
     -Сережа… Я люблю тебя, - обнимая его, прошептал Василий.
     -Я тебя тоже, Васька, - просто ответил Сергей, обнимая в ответ.
     Их губы сомкнулись в нежном поцелуе, и руки Василия сами собой заскользили ниже. Его правая ладонь почувствовала упругую попку, а левая рука устремилась в не застегнутые еще джинсы, нащупав ТО САМОЕ. Нащупав так явственно, что ощутила даже крохотное влажное пятнышко на сатиновых трусах…
     Сергей вздрогнул, разом напрягся и сделал несколько шагов назад. 
     -Сережа…- прошептал Василий, моментально трезвея.
     -Так вот ты кто, оказывается, Божий человек, - проговорил Сергей тихо, но так, что у Василия похолодело внутри.
     -Сергей, Сережа! – он бросился к нему, хватая за плечо. 
     Но тот отдернул руку, повернулся спиной и побежал по дорожке.
     -Сережа, подожди! - воскликнул Василий, бросаясь следом.
     -Не прикасайся ко мне! – крикнул Сергей и побежал быстрее.
     Василий остановился, прислонился к дереву и начал медленно оседать на землю. Последнее, что он заметил, было лицо вагоновожатой проезжающего трамвая с вытаращенными на него глазами. Может быть, той самой…
     Он не знает, сколько просидел так. Прохожих не было, лишь гремели трамваи, да выл ветер. И ему вдруг тоже захотелось завыть. Завыть от горя, сотворенного им самим. Еще несколько часов назад у него было все, что делало жизнь осмысленной и счастливой. И вот он опять одинок. Одинок, как никогда прежде.
     Василий поднялся, когда почувствовал, что стала намокать одежда от подтаявшего под ним снега.

     Он не помнил, как дошел до дома. Дорога, застывшие лужи, грязь под ногами, обшарпанные стены домов, лица прохожих – все слилось в его глазах в однотонную серую массу. 
     Войдя, Василий снял ботинки, куртку, шапку, не раздеваясь лег на кровать поверх покрывала и провалился в бездонную пропасть.
     Проснулся он ночью. На часах было половина четвертого. Не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Он не мог найти в себе силы даже помолиться.  
     «Прости меня, Господи, грешного», - лишь произнес он мысленно, перекрестившись и не смея поднять глаз на иконы. 
     Василий  разделся, принял душ, разобрал постель и лег. Но сон не приходил. В голове мешались беспорядочные горькие мысли.
     «Васька, не бросай меня! Ты после смерти бати для меня самый близкий человек… Близкий… Вот он, этот близкий… Дрянь! Да что ты для него сделал? Ты помог ему реально хоть в чем-нибудь за все это время? Только себя ублажал… К Богу привел? Вот ему теперь Бог… Вася, он верит тебе. Отвечаешь теперь перед Господом, помни… Эх, баба Нина, баба Нина… Сережа… Бедный мой мальчик…»
     Василий ворочался с боку на бок, пребывая в полузабытьи, пока за окнами не забрезжил хмурый рассвет. Решив, что все равно не уснет, встал и начал собираться на работу.
     Он пришел слишком рано, но храм уже был открыт. Василий зашел внутрь и прошел в самый дальний угол к иконе Николая Чудотворца. Он долго стоял с поникшей головой, держа свечу в руке и повторяя про себя слова, которые повторял, когда пришел в храм самый первый  раз: «Боже, прости меня, грешного…»
     Догоревшая свеча обожгла пальцы. Василий взглянул на часы. Пора было идти. Он перекрестился и направился к выходу. В южном приделе началась служба, слышался голос чтеца. У двери Василий оглянулся, окинув взглядом немногочисленных прихожан, и … замер на месте.

     Исповедников в Светлую седмицу было мало, и ему сразу же бросилась в глаза фигура в мешковатой куртке. Сергей! 
     Исповедь принимал отец Павел.
     Не чувствуя под собой ног, с ощущением, что случилось непоправимое, Василий вышел из храма. Он машинально взял ключи, машинально открыл магазин, машинально снял сигнализацию, переоделся и сел за кассу.
     -Василий Петрович, вы здоровы? – заботливо поинтересовалась Ирина.
     -Спаси Господи, все в порядке. Не выспался малость, - ответил Василий.
     Он принимал деньги, отвечал на вопросы, показывал товар, сам внутренне вздрагивая от каждого звяканья колокольчика над дверью. Ему казалось, что вот сейчас, сию минуту войдет Сергей и… И что? 
     Но Сергей не вошел. 

     После обеда в магазине появился отец Павел. Легким кивком ответив на поклоны поднявшихся при его появлении Василия и Ирины, он скрылся за дверью подсобного помещения, спросив, полуобернувшись:
     -Вера Андреевна у себя?
     -Да, батюшка, - ответила Ирина.
     Пробыл он там недолго, и так же молча вышел, на ходу благословив подскочившую к нему покупательницу. 
     В том, что священник зашел к заведующей торговлей, не было ничего из ряда вон выходящего, но почему-то этот визит очень встревожил Василия. Он работал, ожидая каждую минуту сам не зная чего, но чего-то ужасного.
     Однако до конца дня ничего не случилось. Уходя домой в обычное для себя время, Вера Андреевна вежливо попрощалась, поинтересовавшись выручкой. Все было, как всегда. 
     «Нет. Не может быть, - успокаивал себя Василий, - Даже, если… Существует же все-таки тайна исповеди».
     Но тревога не проходила. Она не отпустила даже ночью, и забылся Василий только лишь с забрезжившим за окном рассветом.
     Все выяснилось на следующий день, когда придя утром на работу, он увидел у дверей магазина, помимо Ирины, Ольгу, молоденькую продавщицу из другой смены. Так получилось, что они все трое сошлись почти одновременно, и поздоровавшись, в недоумении уставились друг на друга.
     -Я ничего не понимаю, - округлила свои и без того круглые глаза Ольга, - С вами все в порядке?
     -А что с нами должно было произойти? – поинтересовалась Ирина.
     -Нет, но тогда я вообще ничего не понимаю. Вчера вечером мне позвонила Вера Андреевна и попросила поработать сегодня не в свою смену. А я с мамой уже договорилась на завтра, чтобы посидела с Олесей, так мне пришлось…
     -Наверное, Вера Андреевна сейчас сама внесет ясность, - перебил Василий, заметив приближающуюся заведующую.
     -Доброе утро, у кого ключи? – спросила та, подходя.
     Василий ответил на приветствие и завозился с замком.
     -Переполошились? Никакой ошибки, - услышал он за спиной, - Оленька, поработайте сегодня за кассой, Василий Петрович мне нужен.
     Все вошли в магазин. Василий снял сигнализацию и положил на кассу ключи. Женщины остались в зале, а они с Верой Андреевной прошли через подсобку и оказались в выгороженной тесной комнатке, служившей заведующей кабинетом.
     -Василий Петрович, - заговорила она, снимая пальто, - вы, вероятно, слышали, что у нас закрывается точка в подземном переходе у метро…
     Разговоры об этом ходили давно. Место было бойкое, и в желающих там торговать недостатка не было. Но всякий раз точку удавалось отстоять, и что вопрос решился таким образом, Василий слышал впервые.
     -Так вот, - продолжала Вера Андреевна, подходя к столу и не предлагая Василию ни присесть, ни раздеться, - как вы сами понимаете, неминуемо сокращение. Два продавца оказываются не у дел. Как это не прискорбно, но выбор пал в том числе на вас. Вы работаете у нас меньше, чем все остальные, и потом, согласитесь, не по-христиански было бы увольнять, скажем, Валентину Сергеевну, которая помогает дочери растить внуков и для которой это единственный доход при мизерной пенсии. Или ту же Олю, у которой маленький ребенок, и сомнительно, что ей будут где-то идти на такие уступки, как у нас. А вы работоспособный, относительно молодой еще человек, и вряд ли у вас возникнут проблемы с трудоустройством. К тому же, вы здесь единственный, кроме меня, кто обладает специальным образованием, а продавец – профессия востребованная.
     -Но, - попытался  возразить Василий, - скоро лето. Через месяц начнутся отпуска. Вы же помните, в прошлом году нам приходилось привлекать даже посторонних людей…
     -Василий Петрович, - мягко, но настойчиво перебила его заведующая, - у меня к вам, как к продавцу, нет ни малейших претензий, но вопрос решался не мной…
     -Тогда все ясно, - упавшим голосом обронил Василий.
     -Что же касается лично меня, - как бы не расслышав, продолжала Вера Андреевна, - то я постаралась сделать все от меня зависящее, чтобы это неожиданное для вас известие оказалось не таким чувствительным…
     Она достала из сейфа и протянула Василию заранее приготовленный конверт.
     -Здесь ваше полное жалование за последний месяц, хотя он еще не истек, и еще две такие же суммы: одна за неиспользованный отпуск, другая - в качестве материальной поддержки, выходного пособия, если хотите. Это все. Сейчас можете идти домой. Помощи Божией и ангела хранителя вам.
     Василий поклонился, взял конверт, и чтобы не встречаться с Ольгой и Ириной, направился к выходу через дверь, ведущую из подсобки на территорию.
     -Да, от храма вас никто не отлучает, - добавила ему вслед заведующая, как бы вспомнив что-то.
     Он прошел мимо храма и вышел на улицу. К воротам только что подъехал на машине отец Павел. Заметив краем глаза приближающегося Василия, он уткнулся в багажник. Василий прошел мимо, пересек улицу, и обернувшись, чтобы перекреститься на храм, поймал на себе косой брезгливый взгляд священника.
     «Ну, вот и все, - подумал Василий, - Все стало ясно…»
     Совершенно подавленный пришел он домой. Не хотелось ничего. В душе была полная пустота. Еще позавчера у него были близкие люди, работа, интерес к жизни, и – все. У него нет ничего, кроме этих холодных стен. У него нет теперь даже веры в тех, в кого он верил… А у Сережи, благодаря ему?
     Воспоминание о Сергее сдавило грудь. Ему вспомнилось, как лишь позавчера они сидели за столом у бабы Нины….
     «У него нет отца. У меня сына. Зато у каждого из нас есть настоящий верный друг… Лицемер! Неужели бы ты сделал такое с сыном, если бы он у тебя был? А баба Нина? Теперь ведь и она узнает, значит и с ней – все? Кто же у меня остался? Отец Сергий? Неужели и он такой же? Господи, только в тебе спасение! Ты, а не эти люди, ведешь церковь! Если бы было не так, Ты не потерпел бы! Ты бы сам не оставил от нее камня на камне…»


                             
8.

     Вечером в квартире Василия раздался телефонный звонок.
     -Петрович? Привет, это Костик.
     Изо всех приятелей по прежней жизни, этот парень был единственным, кто продолжал иногда звонить.  Василий не рубил концы, но его это тяготило, как напоминание о том, что хотелось забыть. Однако сейчас, убитый всем происшедшим, Василий обрадовался.
     -Привет, рад тебя слышать, котик.
     -Да ну?! – по голосу было слышно, что тот заулыбался, - Я думал, ты уже в монахи подался, а ты? Опять на мальчиков потянуло?
     -Да ладно тебе, просто обрадовался. Нельзя?
     -Почему? Петрович, со мной вообще все можно, ты же знаешь.
     -Хватит трепаться, котенок. Заехал бы лучше. Сто лет тебя не видел.
     -Нет, ты правда приглашаешь? 
     В голосе Костика звучало неподдельное удивление.
     -Да хоть сейчас. На стол накрывать?
     -Ну, тогда я еду. Мы к тебе с Паулиной приедем, можно?
     -Давайте. Жду.
     Василий положил трубку и пошел на кухню. В холодильнике было пустовато, но ради такого случая кое-что нашлось. К тому же, Костик никогда не являлся с пустыми руками по части спиртного. 
     Не тех он пригласил гостей. Василий прекрасно это понимал, но одному было невмоготу, а звонок оказался единственным. Никто другой не позвонил за целый день. Даже отец Даниил, которого Василий считал, если не другом, то, по крайней мере, неравнодушным к себе человеком.
     «Будь, что будет. Значит, другого ты не достоин», - сказал он сам себе, расставляя на столе тарелки.
     Гости не заставили себя долго ждать. Не прошло и часа, как зазвенел звонок, и на пороге предстал улыбающийся Костик.  Из-за  его плеча торчала голова худой и длинной Паулины, совсем молоденького пацана со смазливой мордашкой и абсолютно индифферентным взглядом.
     -Давненько не виделись, Петрович,- сказал Костик, - Ты все такой же вроде. Хотя нет, глаза какие-то другие стали. Да, Паулин?
     Пацан жеманно повел головой и закатил глазки, давая понять, что ему это безразлично.
     -Такой же, такой же, - кивнул Василий, чмокнув каждого в сложенные для поцелуя губки.
     «Горючего» ребята привезли с запасом. 
     -Чтобы потом не бегать и до утра хватило, - пояснил Костик, выставляя на стол три бутылки водки.
     -Сильны, герои, - усмехнулся Василий.
     Они уселись за стол, и Василий окунулся в привычную, когда-то почти постоянно царившую у него дома атмосферу хмельного застолья, переходящего в оргию. Опять все было знакомым и привычным. Те же мальчики, та же музыка, та же водка. Да и были ли вообще эти пять лет? И что было? Гуляй, душа! Забудь все обиды!
     Василий сидел, слушал восторженную болтовню ребят о похождениях на гей тусовках, как кто-то совокуплялся на пляже в Дюнах под аплодисменты собравшейся вокруг толпы, как кто-то, танцуя в клубе, разделся до трусов, а с него и трусы стянули под восторженный рев окружающих, тупо улыбался, а на душе становилось все омерзительнее. Он пил раз за разом, наливая себе по полной, он стремился, хотел захмелеть, но водка почему-то не брала его. Мутным взглядом он смотрел на ребят и горечь обиды душила его.
     «Как? Зачем? Почему мы такие?! Есть безрукие, безногие, глухие, слепые… У нас все на месте. Мы нормальные и даже красивые. А ведь мы тоже уроды. Самые настоящие уроды, только это не бросается в глаза. Хотя, глядя на Паулину, этого не скажешь. А ведь он тоже был когда-то младенцем. Он тоже улыбался солнцу и тянул ручонки к небу. И не Паулина он никакая, почти без признаков пола, а Павлик, Паша, Павел, о чем, наверное, уже забыли. Чему они радуются?  Чем восторгаются? Чем глушат свои чувства? Во что превращают то, что дано им для счастья? Сейчас им весело, но пройдет еще пять, десять лет и что их ждет? Давно ли я был таким же? Чем я жил все это время? С чем я остался?!»
     -Что-то ты какой-то не такой сегодня, Петрович, - глядя на него хмельными глазками, проговорил Костик.
     -Тебе кажется, - улыбнулся Василий, - Ты просто отвык от меня.
     -Возможно. А кто у нас сегодня с кем спит?
     -Я на своей постели, - твердо ответил Василий, и встав из-за стола, начал раскладывать им на кухне диван.
     Ребята многозначительно переглянулись, и Паулина опять закатил глазки.
     -Да, Петрович, - протянул Костик, - Все-таки потеряли мы тебя…
     Василий лежал один, плотно прикрыв двери в кухню и комнату. Временами его слуха достигал шум возни за стеной. Чтобы не слышать этого, он положил сверху на голову вторую подушку. Ему неприятно было происходящее там. Эти гости, эта попойка не успокоили, а наоборот, привели в еще большее уныние.
     Утром он проснулся с больной головой и сухостью во рту. Стремясь поскорее избавиться от ребят, соврал что-то про неотложные дела, и напоив кофе, выпроводил.

     Не хотелось ничего. Василий принял душ, включил кассету с духовными песнопениями и опять лег. Спать ему тоже не хотелось. Он просто лежал с закрытыми глазами, слушал музыку и испытывал желание забыться, уйти от этого жестокого и грязного мира, где царят лишь соблазны и сиюминутные удовольствия.  Музыка играла, проникая в душу, Василий постепенно успокаивался, и в конце концов, уснул.
     Проснулся он, когда за окном уже темнело. Ощутив сильный голод, доел последнее, что было в холодильнике, запив крепким чаем, и помолясь, вытащил из дальнего ящика свои рабочие документы. Трудовая и медицинские книжки, паспорт, военный билет, квалификационное свидетельство, диплом, еще ворох каких-то книжечек, справок. Зачем все это? За пять лет жизни при храме он успел отвыкнуть от формальностей.
     Василий сходил к Сенному рынку, где торговал газетный киоск, и купив несколько рекламных газет, приступил к поиску работы.
     Вера Андреевна оказалась права. Продавец - действительно была профессия востребованная. Однако там, где предлагались хорошие условия, требования предъявлялись тоже высокие. Василий вынужден был констатировать факт, что его время постепенно уходит, если уже не ушло. Опыт работы не ставился во главу угла. Стало требоваться другое, а у него не было ни знания иностранных языков, ни владения ПК, ни организаторских способностей, ни «желательного в.о.».  Но, самое неприятное, что он отметил, был возрастной ценз. Подавляющее число вакансии предлагалось соискателям строго до тридцати. 
     «Молодым везде у нас дорога, - горько усмехнулся Василий, - Стариков берем мы на учет…»
     Тем не менее, удалось выбрать кое-что, показавшееся привлекательным, и успокоенный, он лег спать с твердым намерением завтра же идти на собеседование. Василий чувствовал острую необходимость как можно скорее войти хотя бы в деловой ритм, чтобы окончательно не впасть в уныние, и был уверен, что Господь не оставит его.
     Женщина, встретившая Василия в отделе кадров универмага, как бы шагнула сквозь все последние годы из полузабытого советского прошлого. Седая, с собранными в пучок на затылке жидкими волосами и громоздкими очками на кончике носа, в строгом старомодном, изрядно уже обветшавшем, но чистом и отутюженном платье-костюме. Судя по возрасту, ей давно уже нужно было быть на пенсии, но она всем своим неприступным видом утверждала недопустимость даже такой мысли. 
     Женщина долго и придирчиво изучала документы. Листая трудовую книжку, задавала вопросы, уточняя фамилии директоров торгов и магазинов, буравя при этом Василия пристальным взглядом поверх очков. Причем, дважды нечаянно или умышленно, переврала их имена, и Василий вежливо поправил. Даже не забыла  заглянуть на последние страницы, куда в былое время заносились благодарности и поощрения.
     -Последняя запись об увольнении была сделана больше пяти лет назад. Чем вы занимались все это время? – спросила она, уставив на Василия проницательный взгляд.
     -Работал, - спокойно ответил он.
     -Где это вы работали?
     -Работал по специальности на договорных началах, - не меняя тона, вежливо сказал Василий.
     -Документально это не подтверждено. Почему я должна вам верить?
     -Ну, вы  же знаете, сейчас где угодно можно работать… - мягко и доверительно проговорил он, но реакция от такой перемены интонаций получилась с точностью до наоборот:
     -Вот и работали бы где угодно!
     В голосе женщины зазвучали металлические нотки, а взгляд наполнился гневом:
     -Я должна знать, кого принимаю на работу. Вы приходите в государственное учреждение. У нас тут не рынок!
     Выдохнув, точнее, почти выкрикнув последние слова, она остановилась, чтобы перевести дух.
     -Так где вы  работали все это время? – вновь спросила женщина.
     -На рынке, - твердо ответил Василий, тоже глядя ей  в глаза.
     Некоторое время они сидели молча, потом кадровичка аккуратно собрала в стопку все документы, и отдавая их Василию, проговорила, глядя в пол:
     -Мы известим вас о принятом решении.
     -Я должен что-то заполнить?
     -Я вам ответила – мы известим вас о своем решении, - ледяным тоном повторила она, погружаясь в чтение какой-то бумаги и показывая тем самым, что разговор окончен.
     «Интересно, каким образом она собирается меня известить, если не записала даже телефона? – подумал Василий, выходя из кабинета, - Или она обладает феноменальной памятью в ее почтенном возрасте?»
     Следующая организация, судя по объявлению, была коммерческой. Не имея прежде дела с таковыми, Василий направился туда, лелея надежду, что с новыми хозяевами жизни договориться будет легче. 
     Однако здесь разговор получился еще короче. Намакияженная не в меру, совсем молоденькая девица в резиновых джинсах и сапогах до колена на тончайших шпильках, собиралась куда-то выйти из кабинета, и наткнувшись в дверях на Василия, раздраженно спросила, окинув его оценивающим взглядом:
     -Что вам?
     -Я по объявлению. Вот тут написано…
     -Я сама как-нибудь знаю, что тут написано. Документы давайте!
     Она сделала шаг назад, давая возможность Василию войти в кабинет, и выхватила из рук протянутую им пачку документов.
     -Господи, - приговаривала она, раздраженно перелистывая их, - и идут, и идут целый день, кому не лень только… Что это?!
     Девица потрясла в воздухе медицинской книжкой.
     -Что видите, - пожал плечами Василий.
     -Отвечать надо, когда вас спрашивают! - визгливо взорвалась она, - Что я вижу?! Мне нужна - нового образца, со всеми анализами и печатями!
     -Ну, так я сделаю…
     -Вот сделаете, тогда и приходите!
     Она сунула документы ему в руки и пошла к двери, гремя на ходу ключами.
     -Пишешь, пишешь все,  растолковываешь, и ничего не читают или не соображают уже, - продолжала она ворчать во весь голос, не обращая внимания на проходящих по коридору людей, - Оформление по всей форме, гражданство, прописка, военный билет, трудовая и медицинские книжки…
     -Спасибо, что не ударили, - перебил Василий, и не прощаясь, пошел по коридору.
     -А у вас вообще нет шансов к нам устроиться! – крикнула ему вслед девица, - Продавцами  у нас работают молодые энергичные люди, а не в предпенсионном возрасте!
     Совершенно подавленный, Василий вышел на улицу, не зная, что делать дальше. Две неудачи подряд, после всего происшедшего, сломали его.      

     Машинально он дошел до метро. Проходя мимо ларька с шаурмой и ощутив голод, машинально купил и так же машинально начал жевать непрожаренное несвежее мясо.
     - Васька?! Ты, или не ты? – послышался хрипловатый и чем-то знакомый голос.
     Рядом с метро шумел импровизированный рынок – несколько рядов прилавков под навесом и ряд обшарпанных ларьков, который завершала такая же «Шашлычная». В одной из клеток стояла женщина с испитым лицом, отдаленно напоминавшая Людмилу, с которой он лет десять назад работал вместе, и которую очень быстро уволили за чрезмерную слабость к горячительным напиткам. Судя по всему, слабость за это время изрядно окрепла. Тем не менее, Людмила не унывала, а потертый полушубок и валенки шли ей даже больше, чем изящный халат. 
     -Привет, Людмила, - ответил Василий.
     Та окинула его взглядом:
     -Да. Изменился ты, однако.
     -Ты, зато, все такая же.
     -А что мне? - хохотнула она, - Меня что дави, что топи - без разницы. Только убить можно. Насмерть. Недобитая все равно вылезу. Ты чего здесь торчишь, как обкуренный?
     -Да так. Работу ищу, - уклончиво ответил Василий.
     -Работу? Ну, это к нам , - опять хохотнула Людка, - Вон в том ларьке место освободилось. Взяли одного козла, не торговал никогда в жизни, думал, наверное, что это, как два пальца об асфальт... Ну, недостача у него почти сорок тысяч. Хозяин ему – плати, а у него шаром кати по карманам. Пи..дят его прям вот тут, а он и не сопротивляется. Видать, и  впрямь ничего нет…
     -Место-то, правда, свободно? - перебил ее Василий.
     -Да ты что? На рынок пойдешь? – недоверчиво спросила Людка.
     -Пошел бы, если б взяли.
     Она опять внимательно оглядела его.
     -Да, сильно видать тебя приперло. А я ведь что про тебя слышала? - засмеялась она, - Что ты в попы подался…
     -Спросить насчет работы можешь? – опять мрачно перебил ее Василий.
     -Да сейчас… Нинка, где Мамед, не знаешь? – крикнула она продавщице, стоявшей напротив.
     -В шашлычной тусуется, где ж еще?
     -Глянь за товаром, я быстро…
     Людка исчезла за дверьми шашлычной. Василий стоял и ощущал на себе оценивающие взгляды торговок. 
     Рынок жил своей обычной жизнью. У входа разводили лохов наперсточники, рядом торговали, разложив на земле всякий хлам, некоторый явно вытащенный из помоек, потертые личности неопределенного возраста, шныряли по рядам курящие подростки, у крайнего ларька, где торговали в разлив, толпились алкаши.
     «Да, докатился ты, Василий, - мысленно сказал он сам себе, - Другого места тебе уже нет…»
     Из дверей шашлычной показалась Людка. Вслед за ней вышел плотный азербайджанец в короткой дубленке и норковой шапке. Он о чем-то спорил с ней, размахивая руками, а та бойко оправдывалась. Несколько раз во время этой перепалки азербайджанец бросил цепкий взгляд в сторону Василия, а потом исчез за дверью. Раздосадованная Людка направилась к своему прилавку. По дороге она подошла к Нинке, они о чем-то пошептались, после чего обе грязно выматерились вслух.
     -Уперся, баран е...чий, - сказала Людка, подходя и поднимая глаза на Василия, - Не берет он тебя! Говорит, работники ему нужны, а не интеллигенты. Да плюнь ты! На х… тебе усралась вся это е…атория?! Я сама - месяц доработаю, а деньги отдаст,  х… сюда больше выйду! Ты, вот что, Васька, телефончик мне свой черкани. На, вот, - она протянула обрывок газеты,- Людка поможет… Людка всем помогает. Ты помолись там за меня, старую грешницу, если и впрямь с попами дело имеешь…
     Василий записал телефон, попрощался и уныло поплелся к метро. Ехать еще куда-нибудь настроения не было.
     «Даже на рынке я не нужен»,- горько усмехнулся он.
     Василий спустился по эскалатору и втиснулся в вагон. Незаметно пролетело полдня, и в метро ощущалось приближение вечернего пика. 
     «А ведь я даже не исповедовался после всего происшедшего», - подумал вдруг Василий.
     Он вышел на Невский и направился к Казанскому собору. Погода неожиданно резко переменилась. Затянувшаяся зима последние дни все-таки начала сдавать свои позиции, а тут небо опять нахмурилось, и вновь повалил крупными хлопьями мокрый снег.
     Василий шел по чавкающей жиже, и не верилось даже,  что уже конец апреля. Ему не верилось и в то, что совсем недавно он был счастлив, ждал весны, солнца, радости, строил планы на лето. И вот - один миг, изменивший все…
     В Казанском соборе, где еще совсем недавно размещался музей, прихожан было мало. Даже не смотря на то, что правящий митрополит объявил его кафедральным, особого оживления церковной жизни здесь не еще наблюдалось, да и убранство пока еще было скудным. 
     -Исповедь будет сегодня? – поинтересовался Василий у женщины за свечным ящиком.
     -Обязательно, - ответила та, - У нас на каждой службе бывает.
     Василий кивнул, купил и расставил свечи. Ему вспомнилось, как не пускал его на первую исповедь этот его самый мерзкий грех, как он волновался, не мог рассказать своими словами, прибегал к записке, а сейчас не испытывал ни страха, ни неловкости. Кроме Божьего суда, он уже ничего и никого не боялся.
     Началась вечерняя служба.

     Вскоре из алтаря вышел еще один молодой священник и занял место у аналоя. Василий выслушал начальные молитвы и шагнул самым первым.     

     Батюшка беспристрастно выслушал его, не настаивая ни на каких подробностях, даже прервав Василия, когда он что-то упомянул ненароком. Наставления коснулись того, что Василий без благословения и необходимости взял на себя миссию духовного наставника, и был наказан Богом за гордыню.
     -Что же теперь делать, батюшка? 
     -Покаянный канон читайте и Михаилу архангелу - коротко ответил тот, - Причаститесь на Троицу, если все будет благополучно. И не тщеславьтесь в дальнейшем.
     Василий получил разрешительную молитву, достоял до конца службу и вышел в сгущающиеся сумерки. Снежный шквал прекратился, теперь с неба лил дождь вперемешку с редкими снежинками. 
     Неожиданно для себя, Василий вдруг пошел не к метро, а в противоположную сторону. 
     Вот скверик, где так часто они сидели с Сережей. В этот непогожий вечер он был абсолютно пуст. Василий разгреб снег и сел на лавочку. Ту самую. Именно в этом месте и в этот час они, как правило, встречались…
     Он сидел, понуро склонив голову, разглядывал снежное месиво на асфальте и ноги редких прохожих. Неожиданно его взгляд уперся в раздолбанные старые ботинки… Василий вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял Сергей. Откуда он возник так неожиданно, Василий не знал, но это был он. Сергей стоял и молча смотрел на него. Такой же, как всегда, но взгляд… Этого взгляда Василий предпочел бы не видеть.
     -Сережа! 
     -Я тебя ненавижу, – тихо и членораздельно проговорил Сергей, повернулся и пошел прочь.
     -Подожди, Сережа! – Василий кинулся вслед, но Сергей опять побежал, как тогда, в парке. 
     На бегу он задел какую-то старуху, семенившую с сумкой. Та остановилась, и в буквальном разинув смысле рот, стала смотреть, что будет дальше. Они бежали друг за другом  по площади за Казанским собором. От кольца отправлялся троллейбус. Сергей, разбежавшись, подпрыгнул, и уцепившись за лестницу, ведущую на крышу, повис сзади. Троллейбус набирал скорость и Василий понял, что теперь ему его не догнать. 
     Он обернулся. Вокруг старухи уже собралось несколько прохожих, глядевших на него, и та им охотно что-то рассказывала. Василий отвернулся и пошел по направлению к набережной. Когда он свернул за угол, троллейбус уже заворачивал в переулок. Фигурка Сергея продолжала болтаться сзади. Он даже не повернул головы.
     «Я тебя ненавижу!» - продолжала звучать в сознании Василия, как плетью по щеке ударившая фраза.
     «Я тебя ненавижу….»

   

9.

     Первое, что услышал Василий, придя домой, был телефонный звонок.
     -Васька! Где ты там шляешься?! Я уже за…блась тебе звонить!
     Судя по членораздельности произносимого и интонациям, Людмила успела изрядно согреться после холодного рабочего дня на улице.
     -Ты Надьку Романову помнишь? Ну, у нас на моющих стояла. Такая, вся из себя, фу ты ну ты, лапти гнуты…
     -Помню, кажется.
     -Кажется! Теперь к ней вообще не подъедешь! Новый торговый центр знаешь на Пионерской?
     -Ну.
     -Гну! Она теперь там главный менеджер, понял? Но тебя вспомнила. Ждет. Ей срочно продавец нужен. И как раз на радио. Так что, собирай документы и вали завтра к ней с самого утра, а то место упустишь.
     -Ну, спасибо тебе, коли так…
     -Спасибом не отделаешься, понял? Чтоб пузырь поставил! Где найти знаешь…
     Людмила понесла еще что-то про Надьку, про замужество за бизнесменом и последовавший развод, обильно пересыпая речь смачными эпитетами, но Василий, обрадованный известием, уже не слушал. Зная по опыту, что если не перебить этот поток красноречия, то он не иссякнет долго, поспешил уверить Людмилу, что не забудет ее помощи.
     -Смотри, если не проставишься, я сама тебе не забуду! - завершила разговор та.
     Надежда Романова запомнилась Василию тем, что была, пожалуй, единственной из всех девчонок в универмаге, не проявлявшей к нему интереса. Да и вообще она держалась особняком. Своя, и не своя в то же время. Поглядывала на все как бы со стороны, не поддерживала никого в конфликтах и поражала изысканностью нарядов. За это ее многие не любили и в тайне завидовали. Да и проработала она у них недолго – вышла замуж и тут же уволилась. Вышла за преуспевающего кооператора, вызвав очередную волну зависти, с чем и исчезла.
     И вот теперь, глядя с порога кабинета на изящную женщину за столом, Василий недоумевал, как можно так хорошо сохраниться? Перед ним была все та же Надька. Разве только взгляд стал другой – холодный и оценивающий. Лишь подойдя вплотную, он заметил перемены, творимые неумолимым временем, отразившиеся, как и у любой женщины, на руках и шее. Надежда тоже разглядывала его.
     -Да, Завьялов, удивлена была звонку, если честно, - с усмешкой сказала она, - Неужели до таких докатился? Не похоже на тебя…
     -Случайная встреча, - поморщился Василий.
     -Ладно, давай, что там у тебя? Работаешь, надеюсь, как раньше?
     Она взяла протянутые Василием документы, бегло пролистала их, точнее -перебрала, и отобрав нужные, сказала:
     -Пойдешь в отдел кадров к Савеловой, пусть оформит с завтрашнего числа. Скажешь, Надежда Владимировна документы видела. Пятьдесят рублей ей дашь, сделаем тебе новую медкнижку. Потом найдешь Нечипорука - это твой менеджер. Пусть поставит в график и введет в курс. Сегодня постажируешься. Зарплата – официально МРОТ, по факту – процент черным налом от смены. Выведем на категорию - будет больше. Отпуск строго через шесть месяцев, другой летом. Больняк оплачиваю четырнадцать дней в году. Будет больше – только по белому. Все, кажется, сказала. Иди, мне некогда. Возникнут трудности - заходи, решим.
     Выходя из кабинета, Василий поймал на себе короткий, но пристальный взгляд Надежды.
     Оформление заняло считанные минуты. Нечипорук оказался веселым покладистым и довольно хватким парнем неполных тридцати лет. Они с первого слова просто и естественно перешли на ты, во всем поладили, и уже через час, одетый в форменный костюм, Василий стоял, как некогда, среди грохочущей радиоаппаратуры. Техника за пять лет шагнула далеко, но прислушиваясь к бойкой болтовне молоденьких коллег, к концу дня он освоился и сумел сделать несколько продаж. Покупатели старшего поколения, уклоняясь от чрезмерно навязчивых мальчишек, сами находили Василия, предпочитая обратиться к нему.
     -А ты - ничего. Нормально въехал, - сказал Нечипорук, - Я, честно говоря, опасался, что не впишешься. Не можешь поработать пока без выходных? Никак еще продавца подходящего не найдем: кто напрашивается, нас не устраивает, а кто подходит, того - мы. Месячишко, хотя бы, выдержишь? 
     Василий согласился. И не столько из желания заработать, столько, чтобы занять себя без остатка. Чтобы не томило душу одиночество и не вспоминалось все происшедшее. Хотя, стоя среди шума и музыкальной какофонии, Василий постоянно вспоминал храм, церковное пение и лики святых на иконах. Он не испытывал чувства утраты, он почему-то был твердо уверен, что это вернется, и то, что сейчас, не навсегда. 
     Приближались майские праздники. Снег постепенно сошел, но прихода весны все еще не ощущалось. Не выехавшие на свои садовые участки горожане всецело отдались предпраздничной суете и с упоением штурмовали магазины. Народ в отделе не иссякал, продажа шла бойко, и к концу дня сил у Василия хватало лишь добраться до дома, чтобы поужинать, и помолясь, заснуть, едва дотронувшись головой до подушки. 
     Пролетела незаметно неделя, другая…
     Проезжая каждый раз поздно вечером мимо Черной речки, Василий невольно вспоминал бабу Нину, и сердце начинало щемить, как от большой утраты. Однажды так захотелось хотя бы подойти к ее дому, что он вышел из метро. Знакомый пятачок перед вестибюлем, окруженный ларьками, трамвайная линия, перекресток…
     Василий подошел к дому, и обойдя, посмотрел на окна. Они были темны, но зачем зажигать свет незрячему? 
     «Либо спит, либо одна», - подумал он и вдруг ощутил такое сильное желание прямо сейчас поцеловать седенькую макушку дорогого старенького человечка, что ноги сами понесли его к подъезду.
     «Будь, что будет», - решил он.
     Дверь распахнулась сразу после звонка, как будто баба Нина ждала его.
     -Василек! Милый ты мой! Слышу шаги знакомые на лестнице – ушам своим не верю...
     -Здравствуй, баба Нина.
     Василий обнял старушку и исполнил томившее его желание.
     -Куда ж ты пропал, добрая душа? Почти три недели уж не был. Звоню – никто трубки не снимает…
     -Так я же больше не работаю в храме, баб Нин, - дрогнувшим голосом сказал Василий.
     -Знаю, милый, знаю. Мне и Мария говорила, и батюшка звонил, отец Мефодий. Предлагал другого помощника прислать, только я отказалась. Говорю, никого мне, кроме Василька не надо. Работает, не работает, а придет. Не может, говорю, быть, чтобы меня забыл. Вот ты и пришел. Ну, как у тебя? Где ты теперь? Рассказывай. Проходи на кухню…
     -Да вот, баб Нин, опять торгую. В новом центре на Пионерской. Искушения начались в храме. Должность сократили, да и лучше, когда в храм молиться ходишь, а не на работу…
     -Вот это – золотые твои слова, Василек. Тем, кто работает при храме, искушений во сто крат больше Господь посылает. Может, ты и правильно сделал. А батюшка твой знакомый что говорит?
     -Да не был я пока еще у него.
     -Вот это плохо. Съезди, обязательно все расскажи. И от храма не отходи ни в коем случае. Исповедуйся, причащайся. 
     -Да я исповедовался недавно в Казанском соборе. А к отцу Сергию обязательно съезжу, как только выходной дадут, это – не сомневайся, баб Нин. 
     -Ну, помоги, Господи. А о тебе спрашивали. И Мария, и Татьяна, и заведующая ваша в лавке, как ее?
     -Вера Андреевна.
     -Да, Вера. Беспокоилась, устроился ли ты?
     -Поклон им всем от меня.
     -Передам, как же. Помнят там тебя, добром помнят.
     Они еще долго сидели и пили чай, как в былое время. Потом Василий затеял разборку кладовки, которую собирался сделать давно, и когда закончил, оказалось, что на часах уже половина первого ночи.
     -Ох, баб Нин, бежать мне надо, на метро опоздаю.
     -А оставайся, - предложила та, - Завтра прямо от меня на работу поедешь…
     Они выпили еще по кружке чаю, и помолившись вместе, легли. Баба Нина у себя в спальне, а Василий на диване в проходной комнате. Едва он лег и вдохнул запах дома, так остро напомнивший чем-то запах детства, как слезы сами собой потекли у него из глаз. Он не сдерживался, он воспринял их, как очищение, и лишь опасался, что услышит через тонкую стенку, как он плачет, баба Нина…
     Утром он проснулся, как в детстве, от тихого звяканья посуды на кухне. Баба Нина уже встала и готовила завтрак. Она проводила его и перекрестила на дорогу, как когда-то, наверное, провожала своих сыновей. 
     В таком настроении он уходил из дома в детстве. Когда все просто и ясно, когда чувствуешь, что кому-то нужен, и не задумываешься о жестокости окружающего мира. Правда, что-то беспокоило его. Уходя, он не мог отделаться от ощущения, что упустил что-то в разговоре с бабой Ниной. Уже подходя к торговому центру, он вдруг понял – что. Понял и даже замер на месте. 
     «Она же не спросила ничего о Сереже! Она не могла не спросить просто так. И ... Читать следующую страницу »

Страница: 1 2 3 4 5